[На главную страницу НБ-Портала] [О проекте] [НБ-идеология] [Фотоархив] [НБ-Арт] [Музыка]


  КАРЛ ШМИТТ: ПРОТИВ ВНУТРЕННЕГО ВРАГА

 

Дневник Карла Шмитта теперь доступен для чтения: он демонстрирует пугающе простой образец его мышления

 

Карл Шмитт, известный правовед и позднее «придворный юрист Третьего рейха», не был высокого мнения о ведении дневников. «Большинство кажутся мне детьми, которые сосут все, что попадает к ним в руки». К счастью, сам Шмитт этого не придерживался и вел дневник, где с предельной откровенностью рассказывал о своей жизни и мыслях. Так возникла душевная исповедь несчастного человека, лишенные снисхождения и обескураживающие искренние протоколы, запечатлевшие его отчаянное состояние. Одновременно дневники Шмитта являются беззвучными свидетелями становления блестящего интеллектуала, который стал духовно зрелым в кайзеровские времена, после первой мировой войны раскритиковал в пух и прах Веймарскую республику и затем стал сторонником нацистского мифа.

Конечно, было бы непозволительно, стремится делать напрямик выводы о мышлении Шмитта, исходя из его записей. Но все же юрист занимался своей научной работой не в пустом пространстве с точки зрения обыденной жизни. Те идеи, которые проповедовал Шмитт, были тесно связаны с тем, как он жил; в них сложным образом нашли свое отражение страдания, пережитые им в молодости. И напротив, идеи Шмитта часто становились оружием, при помощи которого он сдерживал натиск безотрадной обыденности и противостоял силе обстоятельств.

Второй из его дневников начинается февралем 1915 года и внезапно обрывается в декабре того же года и внезапно обрывается в декабре того же года. Пару зашифрованных надписей еще предстоит разобрать, также отсутствуют последние страницы. Это время, когда, кажется, сбылась надежда Шмитта на то, чтобы получить место приват-доцента в Страсбурге. Вплоть до этого он пишет о «дневнике  несчастного человека», о записках из «ада».

Шмитт добровольно поступил на военную службу, после того как ему пообещали место в штабе первого баварского корпуса — что занимательнее всего, в сектор Р6 который ведал перлюстрацией переписки пацифистски настроенной интеллигенции. Нельзя сказать, чтобы Шмитт принялся с усердием за свою работу. Вначале совершенно против своей воли он составлял отзывы, выдавал ордера на обыск или писал наполненные откровенным бредом статьи для газет.

Но все же вскоре он с присущим ему острым, как нож, умом безотказно выполнял свои обязанности — и при этом ужасно страдал. Война превращала всю жизнь в мучения, в лишения без конца. Шмитт ненавидит войну, он ненавидит «пруссачество», прежде всего «недостойное человека, зверское насилие», чинимое военными. «Как я ненавижу это время и эту страну и этих людей». Однажды он испытывает даже «особенную радость, когда побеждает враг». Затем снова объясняет сам себе войну. «Я полный ненависти, злобный человек... Я тупой пролетарий, жаждущий наслаждений, тщеславный, амбициозный и лицемерный».

Чувство презрения и мечты о величии порождают причудливые цветы. Он чувствует себя то Христом на кресте, то Наполеоном оставшимся без армии, то Жюльеном Сорелем из романа Стендаля «красное и черное». Вновь проявляется владевшая им жажда признания, «неистовое стремление к славе и успеху», «безумная жажда власти и влияния». Но, к сожалению, никто не признавал его внутреннего величия. «Мир меня не хочет и гонит меня прочь». «Сейчас мне следовало бы стать унтер-офицером. Но я им так и не стал. Я бедный черт, которого все держат за дурака. Горе».

У ада, в котором заключен Шмитт, есть две камеры, это военная служба и брак с воинственно настроенной Кари фон Доротич (мнимой аристократкой, которая оказалась аферисткой и затем исчезла навсегда). «Я подвергаюсь двойному мучению — вызванному браком и военной службой». Шмитт безумно любит  свою жену — и не может выносить ее, когда она высказывает свое собственное мнение, мешает ему, когда он пишет, покупает дорогие блузки или носит большие шляпы. Тотчас же его охватывает раскаяние, и он смотрит на Кари как на «воплощение моей вины». Он носит ее на руках, когда она соответствует своему имиджу невинной девушки - «милое дитя», молчаливая красавица, мурлыкающий «котенок» или альтер эго: когда «она выглядит страдающей и измученной, тогда я ее так сильно хочу».

Друзей у него мало, и кто не за него, тот против него. «Моя мизантропия ужасна». Поэт Теодор Дойблер, о чьем сборнике «Свет с Севера» он пишет книгу и которого почитает больше, чем кого-либо еще, оказывается «свиньей» и «гигантским паразитом». Вечно не хватает денег, Шмитт живет, постоянно сося лапу. Итак, его дневник представляет собой оплакивание судьбы, не желающую прекращаться и местами трогательную жалобу на пренебрежение, одиночество и отчаяние. «Я больше не выдержу на этой земле». Шмитта одолевают «ужас уничтожения», страх перед смертью («я — сумасшедший?») и мысли о самоубийстве. Иногда кажется, что пистолет уже у него в руке, так как смерть от пули лучше, чем выброситься в окно.

Так дневники начинаются, и так они заканчиваются. Дело обстоит так, «как если бы мир был создан чертом». Тут же Шмитт перечитывает книги писателей-гностиков, которые также внушают ему уверенность, что творение Бога было с самого начала испорченным. «Я становлюсь гностиком». Все, даже собственное тело, кажется населенным демонами, испорченным и околдованным. «Мне внушает отвращение моя плоть. Я чувствую, что я прибит к ней гвоздями. Противно». То, что история человечества ужасна, становится для него большой политической уверткой. Так как когда руководит черт, отдельный индивидуум бессилен, выступая только в качестве «инструмента» «в руках истории».

Охотно Шмитт открывает пугающую простоту его мышления и признается в том, что страдает шизофренией: он принимает мир, который сам же и проклинает. «Все дышит смертью... милитаризм станет еще сильнее. Вся бедная земля будет подчинена этой ужасной системе... И я сам способствую завершению этого процесса и сообщаю хорошие новости! Я утешаю себя тем, что я говорю себе: таков ход истории, любой же отдельный индивидуум при этом выступает только в качестве инструмента».

То, что это означает в политическом плане, является очевидным. Каждый, кто критикует «ход истории», становится в глазах Шмитта Антихристом, ложным спасителем. Все попытки улучшить этот мир это дело дьявола и они делают все только еще хуже. Для выступлений Шмитта здесь уже характерен тот чрезмерно презрительный тон, который он сохранит до конца жизни, и поэтому он кажется прирожденным охотником за внутренними врагами. Летом ему доверен пост руководителя сектора Р6, он осуществляет надзор за подозрительными личностями, среди них писателями («отвратительными тщеславными обезьянами»), вначале еще с нечистой совестью, например, за пацифистом Людвигом Гвиде или писателем Вильгельмом Херцогом, издателем «Форума» («часто при этом чувствую себя несчастным»).

В одном до сих пор неизвестном письме Томас Манн пишет о том, чтобы иметь возможность взглянуть на анонимно изданную книгу «Я обвиняю. От одного немца», тираж которой был конфискован; Шмитт ответил отказом. На деле он сам тайно почитывает книгу и боится, что это может открыться. В случае пьесы Рене Шикеле Шмитт отзывает предложение о запрете, при этом в отношении писательницы Аннет Кольб он высказывается за ужесточение «мер».

Представление Шмитта о врагах до крайности широко и дос их пор сохраняет большую значимость. Для понимания, что есть ты сам, и для экзистенциального ужесточения борьбы постоянно требуется внутренний враг, в ту пору это были пацифисты, коммунисты и «европейцы». Уже одна идея превратить Германию в республику граничит для Шмитта с государственной изменой. Вообще идея демократии остается для него чуждой, так как она «идет снизу, как при процессе биологического становления». Монархия, напротив, «приходит сверху, от Божьей милости, с мистических или нынче физических высот. В этом заключается ее сила». Не только демократы находятся под подозрением, что они выполняют работу Антихриста, но также и «евреи». Они «сопутствуют всем культурам и являются сами все же только маленькими льстецами, сентиментальными ворами, самым отвратительным из того, что имеется». Евреи управляют «стрелкой на весах и через это историей; и это ужасно».

Издание дневников и объемистого документального приложения скомпоновано тщательным исчерпывающим образом и в нужном соответствии с их тематикой. После того, как издатели вежливо поблагодарили одного из ведущих лидеров новых правых за оказанную им помощь, они чувствуют себя обязанными высказаться по поводу антисемитизма Шмитта. «его многочисленные дружеские связи и контакты в сфере науки с евреями показали ему, как много еврейского было заключено в нем самом. Шмитт в самом себе обнаруживает «еврейскую сущность», поведение ad alterum - «поведение, которое единственно направлено на то, чтобы обрести признание в глазах других». Это поведение ad alterum является открытой евреем Отто Вайнигером присущей евреям ненависти к самим себе». Получается, что евреи сами виноваты в антисемитизме Шмитта. Как известно, кто сидит за столом с чертом, должен иметь длинную ложку. В случае издателей ее явно не было достаточно.

 

Ди Цайт (2006), перевод с немецкого Андрея Игнатьева

 

 


(На главную страницу) (Стань другом НБ-Портала!) (Обсудить на форуме)

Rambler's Top100