[На главную страницу НБ-Портала] [О проекте] [НБ-идеология] [Фотоархив] [НБ-Арт] [Музыка]


Мастер прусского и германского военного искусства начальник Генерального штаба Шлиффен

 К ПРЕДЫСТОРИИ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ: ВОЙНА И ПОЛИТИКА В КОНЦЕПЦИИ ШЛИФФЕНА

Рольф-Йозеф Айбихт, перевод с немецкого Андрея Игнатьева

 Шлиффен  От переводчика: Приближается столетний юбилей начала Первой мировой войны. Несомненно, что появится огромное количество новых   книг и статей, посвященных этому событию, изменившему ход   истории.  Несомненно и то, что подавляющее большинство среди них будет наполнено банальными клише. Думаю, что мой перевод с немецкого крупной работы  Рольфа-Йозефа Айбихта, посвященной  концепции  войны   графа Альфреда фон Шлиффена, будет приятным исключением для русского читателя, интересующегося историей. Айбихт слывет «ревизионистом», то есть его взгляды явно выбиваются из ряда официозной европейской исторической науки наших дней, что делает обращение к его творчеству по-настоящему интригующим и интересным.

Как известно, родившийся в 1833 г. в прусской аристократической  семье, Шлиффен прошел типичный путь немецкого офицера того времени. Он участвововал в двух войнах –  австро-прусской 1866 г. и франко-прусской 1870 – 1871 гг., во время последней был произведен в майоры. Когда он дослужился до высоких чинов и занял пост начальника Генерального штаба,   в Западной Европе на долгое время воцарились мир и вера в демократию и прогресс, и Шлиффену не было суждено проявить свои таланты на практике. Однако он разработал концепцию уничтожения противника посредством его окружения, во многом определившую немецкую военную доктрину в Первой и Второй мировой войнах. Однако наследие Шлиффена вовсе не сводится к «плану Шлиффена», с которым прежде всего связывается его имя.  Айбихт показывает его как глубокого и  тонкого военного теоретика и аналитика. Именно имея в виду таких людей, Фридрих Энгельс в свое время писал, что прусские офицеры это единственные в мире, которые вольнослушателями посещают университетские лекции по философии.  Многие мысли Шлиффена о соотношении войны и политики сохраняют свое значение  до сих пор, ибо, вопреки надеждам пацифистов, военная мощь во многом определяет характер международных отношений и в наши дни.

 

тогда идеи Шлиффена станут основой для  победы.

 

Вместо предисловия

Среди всех канцлеров, министров и генералов после бисмаркского времени выделяется гений графа Шлиффена.

Генерал-лейтенант Вильгельм Грёнер, первый квартирмейстер, министр рейхсвера и министр путей сообщения в Веймарской  республике, ученик и интерпретатор Шлиффена

 

Жизнь и деятельность графа Шлиффена кажутся нам трагедией всемирно-исторического  значения, которая возвышает этого человека и его идеи до уровня великих, полководцев прошлого, Ганнибала, Фридриха Великого и Наполеона Бонапарта.

Ааргауэр Тагблятт, № 202, 1937

 

Несмотря на кажущийся нам почти ледяным и  пронизанный  высочайшей рассудительностью душевный склад, граф Шлиффен требует личной оценки, так как под  внешним видом дремлет страстная натура полководца. Для нас граф Шлиффен не абстрактное понятие, но он продолжает жить в сердце немецкого генерального штаба, немецкого солдата, немецкого народа. Если всей душой мы примем учение Шлиффена, тогда его идеи станут основой для победы.

Генерал-полковник фон Зект, обращение к немецким солдатам по поводу дня рождения Шлиффена 28 февраля 1928  г.

 

Если бы в 1914 году Шлиффен был жив и руководил армией, битва на Марне не была бы проиграна.

Ганс Герман фон Кюль

 

Шлиффен размышлял, как биолог, то есть ему было присуще стремление докапаться до чистой истины через объективное осмысление ситуации при игнорировании всего прочего, до ужаса перед голым фактом.

Полковник д-р Ойген Бирхер

 

Герхард Риттер «называет план Шлиффена «началом немецких несчастий». Пожалуй, все же верно, что началом немецких несчастий, если не назвать еще более раннюю дату,  было развитие внешнеполитической ситуации с 1892 г. План Шлиффена явился лишь первым следствием этого развития.

Эмануэль фон Килиани

 

В основе военных устремлений  лежала сугубо политическая оценка ситуации. Слабые места плана видели и Шлиффен и Мольтке-младший, который    план  в этом отношении воспринял (но роковым образом сделал куцым и извратил, что и привело к поражению, - замечание Рольфа-Иозефа Эйбихта). Но неужели  из-за этого в решающий час, когда началось вражеское нападение на Германию, они бы предстали перед кайзером и заявили, что они не могут вести войну и этим бы признали банкротство своего военного искусства – и это в момент, когда на них были возложены высочайшие обязанности? Похоже, что Герхард Риттер требует от них подобного.

Эберхард Кессель

 

Много упражняться, мало выделяться, больше быть, чем казаться.

Шлиффен

 

1. Высказывания Шлиффена о сущности войны

       Шлиффен видел сущность войны в возможности свободно предпринимать надлежащие, соответствующие военной обстановке стратегические ходы и в уничтожении, то есть  в разгроме противника,  определяющим исход войны.

Касательно свободы проведения стратегических операций он объясняет: «Попытка развивать теорию войны неизменно заводила, там, где ей занимались другие (то есть не Клаузевиц) в область абстракции, а не в область реальной жизни, чьим кульминационным пунктом, проявляющимся в образе насилия, и является война». Поэтому для него никогда не может быть оправдано учение, самодовольно оперирующее своими собственными произвольными образами и заключениями, но только такое, которое соответствует безграничному многообразию военной обстановки… (и) каждый случай на войне должен быть рассмотрен и осмыслен с его собственной точки зрения» (1). Итак, для Шлиффена ценно мнение Мольтке, чьё  «открытие сущности войны» (2), как он поясняет,  выражено в нескольких словах: «Стратегия это комплекс мер, это перенесение знания в практическую жизнь» (3), что, как подчеркивает Шлиффен, «совершенно в духе Клаузевица» (4). В другом месте Шлиффен пишет: «Это кажется ничто и это всё. Это протест против тех, которые в теории, в методе, во внутренних и внешних рубежах, в окружении и прорыве ищут единственное благо. Это утверждение, что для каждого случая следует отыскать самое  целесообразное решение, и это предоставление полной свободы командующему делать то, благодаря чему, как он полагает, он сможет достичь победы» (5).

Шлиффен противился тому, чтобы «придерживаться одного и того же метода как  универсального средства» (6).  Он также разделял мнение Мольтке, что «ни  один метод, средство, мера, но многие» (7) будут «в правильный момент правильным решением» (8). Генерал Безелер вкратце изложил понимание Шлиффеном сущности принципов ведения войны следующим образом: «Не будучи стесненным застывшей методикой, ясно оценивать положение, после спокойного размышления быстро проовдить решение в жизнь <…>» (9). Учение Шлиффена касательно сферы стратегии и тактики представлялось, как поясняет Бёттихер,  «вечными истинами в применении к своему времени» (10).

Гибкость Шлиффена в области стратегии, несомненно, можно показать только уже на примере его большей частью широкомасштабных исследований собственных военных игр и выездов Генерального штаба, которые исходят из самых различных военных и политических предпосылок (11).

Так, например, во время заключительного обсуждения выезда Генерального штаба в  1905 г.  он указал на то, «что опыт русско-японской войны свидетельствует о том, что необходимо быстро отводить боевые части, оказавшиеся под угрозой окружения, чтобы вновь дать сражение в более удобном месте» (12). Также он в данном случае рекомендовал при определенных условиях предпринимать отступление (13).

Шлиффен был вынужден, учитывая ситуацию окружения, в которой оказалось Германская империя, решать конкретные  и практические вопросы. Он стоял перед задачей, как вести войну на два или более фронта. В этой ситуации Германия должна была противостоять сильнейшим сухопутным и морским державам того времени.

  Иехуда Л. Валлах верно замечает: «Но в то время как недостаток реального влияния на учебный процесс в военной академии побудил Клаузевица к тому, чтобы сосредоточиться  на философских аспектах военной теории, Шлиффен был вынужден разрешать конкретные и практические вопросы» (14). Совершенно в этом духе у Валлаха сказано далее: «На день двадцатипятилетия со дня смерти Шлиффена генерал-лейтенант фон Цёллер писал, что концепция Шлиффена не являлась односторонней, но, напротив, он учил немецкую армию «практической стратегии», в противоположность «философской стратегии Клаузевица» (15).   По мнению Эмануэля фон Килиани (16), все письменное наследие Шлиффена, то есть собрание его служебных записок и работ, написанных в покое на склоне лет, свидетельствует о наличии у него собственного оперативного искусства как руководства к практическим действиям. Конечно, это было только руководство для немецкой армии в тех специфических внешнеполитических условиях, в которых оказалась во времена Шлиффена Германская империя.

У Валлаха, который со своей стороны вновь цитирует Грёнера, далее сказано: «Шлиффен с гордостью утверждал, что у него, как и у его учителя Мольтке, не было  своей собственной системы, и всегда указывал на то, что военные действия во всякое время следует вести в соответствии с обстановкой на театре военных действий и имеющимися в распоряжении средствами» (17).

Соответствует действительности мнение Бёттихера, что Шлиффен опасался разрабатывать одну на все случаи жизни доктрину (18). Касательно уничтожения или разгрома противника Шлиффен поясняет: «Задача полководца заключается в том, чтобы уничтожить или полностью разгромить противника, даже превосходящего по силе, о котором он не знает, где он находится, куда направляется и что задумал» (19). Кажется, здесь он опирался на Мольтке, который, согласно Шлиффену, выступал за  «безжалостные усилия по  разгрому  противника» (20). Видимо, что не в последнюю очередь Шлиффен опирался здесь и на Клаузевица, в частности, поясняя: «Сохраняющаяся ценность произведения «О войне» заключается наряду с его высоким этическим и психологическим содержанием во впечатляющем акценте на идее  разгрома. Для Клаузевица война подчиняется «высшему закону силового решения». Для него  разгром сил противника всегда является наиглавнейшей целью среди всех, которые преследуют на войне» (21).

Идея уничтожения, выдвигаемая Шлиффеном (или идея разгрома) в точности соответствует, по моему мнению, установленным Клаузевицом взаимосвязанным положениям, касающимся войны: пока противник не разгромлен, существует опасность, что он разгромит тебя. Клаузевиц также утверждает: пока противник в поле, следует стремиться к его уничтожению! Одной из великих и имевших роковое значение трагедий нашего народа является то, что этот железный и нерушимый принцип в свое время не был строго и последовательно воплощен под Дюнкерком,  в чем была совершенная необходимость! Стратегия Шлиффена, направленная на  уничтожение или разгром противника, то есть развитие этого положения, оказывается при дальнейшем рассмотрении размышлениями Клаузевица. Так как он требует: «Следует концентрировать свою мощь там, где наносится главный удар, насколько это возможно. Следует оголять другие участки, чтобы быть уверенным в успехе на главном направлении» (22). Бёттлихер особенно указывает: Клаузевиц всегда  делал акцент» (23) на том, что «непосредственное уничтожение сил противника повсюду является приоритетной задачей» (24). В подтверждение этих размышлений «об уничтожении сил противника» у Клаузевица Бёттлихер дает пятнадцать ссылок, и об уничтожении сил противника … как главном принципе» еще четыре ссылки (25). Также думали Мольтке и Шарнхорст. За несколько месяцев до своего ухода с поста начальника Генерального штаба Мольтке все еще объяснял, что «пока противник   находится в поле, только разгром его армии означает конец войны»  (26). Шарнхорст учил, что страну надежнее всего защитит  разгром вражеских военных сил». (27). Бёттихер еще раз убедительно поясняет, что следует понимать под  разгромом: «Под  разгромом  эти просвещенные  исполненные подлинного гуманизма умы понимали не кровопролитие и резню в духе сражений античности, вроде битвы на уничтожение при Каннах. Целью военного искусства, учил Шлиффен, является не резня, а капитуляция армии противника, то есть ее роспуск, ее устранение, её ликвидация через капитуляцию, как это удалось Мольтке в сражении под Седаном 1 сентября 1870 г., что и стало венцом его полководческой карьеры» (28).

Цель Шлиффена заключалась в том, чтобы «не (только) заставить отступить противника, но его уничтожить» (29), то есть «полное окружение противника… в качестве предпочтительной цели» (29).

Как  также утверждает Фёрстер: кто «идеи и взгляды на стратегию (Мольтке и Шлиффена) изучает, все же узнает, что в искусстве руководства войсками они выдвигали определенные цели в качестве идеальных и их достижение считали высочайшим успехом, желая, чтобы усердное стремление к таким успехам нашло свое выражение в оперативном планировании и практической деятельности полководца» (30). «Насколько это возможно», но не абсолютно любой ценой, противник должен быть разгромлен. Также и Шлиффен утверждает, «что следует атаковать (противника) таким образом, чтобы он, насколько это возможно, был разгромлен» (31).

На заключительном обсуждении выезда Генерального штаба «Ост» в 1903  г. также объясняет идею разгрома применительно к конкретной ситуации: «Такую войну следует заканчивать не отбрасыванием одного или другого противника, а только через возможный  разгром сначала одного, а затем другого» (32).

Кромпель объясняет: «Во время бесчисленных выездов Генерального штаба, решения оперативных задач и военных игр  Шлиффен постоянно учил, что именно для немецкого командования вопрос заключается не в том, чтобы сломить сопротивление противника в более или менее многочисленных сражениях, но перед ним стоит задача сокрушить противника в битвах на уничтожение, через полные окружения или по крайней мере через наступления, охватывающие оба или один фланг противника» (33). Итак,  разгром это «цель, к которой следует стремиться».

В другом месте Шлиффен равным образом конкретизирует идею разгрома, поясняя, что при войне на два фронта с Францией (необходимо) настоящее решающее сражение. Сольферино не смог бы нам ничем помочь; следует выиграть Седан или по меньшей мере Кёниггрец» (34). Итак, Кёниггрец, где довольствовались значительным ослаблением и оттеснением противника или «неполным … окружением» (35). Полное уничтожение или разгром противника для Шлиффена вовсе не являлись всепоглощающей навязчивой идеей. Как сказано в его докладе «Кампания 1866 года» или «Кёниггрец» касательно плана Мольтке по полному окружению и разгрому противника и краха этого плана  вследствие недостаточной умелости прусских генералов: «Все же глубины его замысла было вполне достаточно, чтобы достичь если не наилучшего, то, по крайней мере, крупного результата» (36).

Из процитированных высказываний вытекает, что мнение, согласно которому Шлиффен всегда стремился исключительно к полному разгрому врага, не соответствует действительности. «С некоторыми неполными результатами вообще следует мириться <…> Я боюсь законченности», -  написал Шлиффен в одном письме в 1883 г. (37). И все же Шлиффен намеренно стремился к разгрому противника, так как от него этого требовала политическая ситуация, в которой оказалась Германская империя (а именно ситуация вражеского окружения). Полностью в этом духе Шлиффен отвечал на вопрос Фрайтага-Лоринёвена, не является ли идея разгрома односторонней: «Да, возможно она скучна; как раз всегда это сводится к  банальной победе!» (38)

Война на несколько фронтов в крайне неблагоприятных условиях с дополнительной задачей руководства миллионными армиями требовала разгрома по крайней мере одного противника на одном фронте, так чтобы Германия вообще могла удержаться. Вражеское превосходство вынуждало Шлиффена к тому, чтобы не только ослабить противника, но и нанести ему решающее поражение.

Война на два фронта требовала, как Шлиффен указывал уже в 1899 г., «быстро достижимого результата» (39). Как полагает даже израильский ученый и в остальном резкий критик Шлиффена Иехуда Л. Валлах: «Вклад Шлиффена в современную теорию войны заключался в том, что следует знать возможность, как с меньшими силами можно одержать решительную победу» (40). Пожалуй, к этому совершенно нечего добавить.

Концепция  разгрома или стратегия  разгрома продолжла владеть умами и пришедших ему на смену военных руководителей. Поражение немецкой армии в первой мировой войне объясняется все же не упорным следованием этой идее. В 1936 г. генерал-полковник Фрич справедливо объяснял: «Всем сегодня понятно, что не идея уничтожения (в первой мировой войне)  сама по себе была ошибочной, но что недостаточная манера, в которой её стремились воплощать, стала причиной поражения» (41). В решающий момент Мольтке-младший ослабил фланговый удар, который бы позвонил окружить противника, переведя боевые части в Эльзас-Лотарингию. С точки зрения Шлиффена это  была основная ошибка. Ведь даже на смертном одре последними словами Шлиффена были: «Укрепляйте правый фланг!» Мольтке же ослабил его, выхолостив гениальный план Шлиффена! Нашему народу это стоило очень дорого!

 

2. Размышления Шлиффена о связи войны с политикой

О связи войны с политикой у Шлиффена недвусмысленно сказано: «Только одной армии, пусть даже она была бы самой лучшей, недостаточно, чтобы вести войну. Война является лишь средством политики. Чтобы сделать ее действенным средством, необходима подготовка со стороны государственных деятелей» (42). Война и политика у Шлиффена неразрывно связаны. Так, он выдвигает общее требование: «Полководец должен быть также выдающимся государственным деятелем и дипломатом» (43). Итак, военный и политик. Шлиффен полагает, что руководство войной должно быть сосредоточено не только в руках монарха, «предводителя на войне» (44).  Монарх стоит во главе армии, но «рядом с ним стоят государственный муж и начальник Генерального штаба. Никто из этих трех людей не отвечает целиком всем требованиям, предъявляющимся к полководцу, но каждый из них в большей или меньшей степени обладает качествами, которые приличествуют таковому, и может дополнять ими качества других» (45).

Из этого следует, что политика вполне правомочна влиять на сферу стратегии (впрочем, Шлиффен требует этого также в противоположность Мольтке).       И в двойном отношении: со стороны  монарха (благодаря его праву выносить высочайшее решение в области политики и войны) и со стороны причастного к вынесению решения государственного мужа. Шлиффен  полагал, что последнее слово, даже в военных вопросах, всегда остается за (политическим и военным) сувереном.

           Первой задачей для этого союза трех (также именуемого «триумвиратом» или «комитетом»),  «царственного полководца с двумя его паладинами» (46) является задача «привлечения на свою сторону союзников <...> создания коалиции, союза, блока» (47). Шлиффен проводит разницу между активными и пассивными союзниками. Учитывая исторический опыт отношений с союзниками, он признает большую ценность за пассивными союзниками. На этот счет у него сказано, что активные «союзники дают сравнительно мало по причине стремления каждого участника союза свалить на другого львиную часть работы, а самому пожать плоды победы  <...> Бисмарку казалось полезнее, что Италия сковывала три австрийских корпуса,  нежели чем  она с двойным числом выступила на стороне Пруссии» (48). Также у Шлиффена присутствует убеждение, что на ведение боевых действий в такой степени могут повлиять политические соображения, что их  надо стремиться к их быстрому окончанию. Таково влияние политических соображений на сферу стратегии.

           В отношении войны 1866  г.  у него сказано: «Чтобы это (вмешательство Франции - примеч. авт.) предотвратить, Мольтке направил свои усилия на то, чтобы (как уже объяснялось, это всегда следовало считать идеальным решением, к которому следовало стремиться – примеч. авт.) быстро закончить войну сражением на разгром противника и достижением окончательного  результата отсечь все остальные возможности» (49).

           Для Шлиффена война не только в его высказываниях (за исключением высказываний касаемо так называемых  объединительных войн, см. ниже), но также в его деятельности на посту начальника Генерального штаба оставалась всегда подчиненной политике. В противоположность «Мольтке он никогда не требовал превентивной войны, хотя он, как никто другой, ясно представлял себе неизбежность растущего окружения» (50), как признает даже критик Шлиффена Герхард Риттер. «Сугубо военный», «военный, чуждый политики», как полагают необходимым Риттер и Валлах  (и совершенно неверно), характеризовать Шлиффена, якобы требовал и подстрекал к превентивной войне, исходя из верно понятого «дипломатического окружения», ведшего к войне на несколько фронтов. Шлиффен никогда не делал этого. Это из-за того, что он так чурался политики? Нет, война и политика были неразрывно связаны для Шлиффена, господин Иехуда Л. Валлах.

           Шлиффен ясно заявлял себя как сторонник примата политики над войной. Когда король Вильгельм 5 мая 1866  г. объявил о мобилизации, и возникла угроза войны, которая затем начнется 15 июня, Шлиффен писал 6 мая своей невесте: «Король долго колебался, но если необходимо ввергнуть мир в огонь, мне все же более нравится, что прежде чем он возьмет на себя ответственность за это, он испробует все (политические – примеч. авт.) средства, нежели чем он легкомысленно спровоцирует войну.  Я нисколько не сомневаюсь, на чьей стороне будет удача. Королю тяжело далось решение <…>» (51). Эти высказывания Шлиффена в частном письме невесте заслуживают внимания. Здесь он не был вынуждаем, как позднее, прибегать к пафосу  объединительных войн  и  произносить соответствующие официальные речи. Если добавить ниже процитированные высказывания Шлиффена к предыдущим, то следует согласиться с Беттихером, когда он поясняет, что Шлиффен «всегда отдавал первенство политике».

           Касательно высказываний Шлиффена после Кёниггреца Беттихер поясняет: «Часто не понимали  быстрого заключения перемирия, подписания предварительного мирного договора уже в том же месяце и отказа Бисмарка от полного уничтожения Австрии. Но Альфред (Шлиффен) уже тогда, как и всегда позже, отдавая первенство политике, писал, между прочим будучи повышен в звании до ротмистра – Анне (своей невесте) 1 августа: «Я боюсь, что не смогу в достаточной мере ответить на твой вопрос о том, как я смотрю на мир и перемирие. Все же мне слишком мало известны все обстоятельства, чтобы я, не опасаясь сделаться посмешищем, мог судить об этом. Кроме того, я доверяю Бисмарку, что будет сделано то, что  можно сделать. (Беттихер затем продолжает): «Так у Шлиффена начинает созревать восхищение  Бисмарком, государственным мужем <…>» (52).

           В контактах Шлиффена с министерством иностранных дел, особенно в кризисные времена  носивших  постоянный характер, следует увидеть и признать связь войны и политики в его мышлении.

           Убедительно указывает на это Бёттлихер: «Нам известно, что Шлиффен нередко обещал господину фон Гольштейну, что будет знакомить его со всеми важными для политики документами и что планы ведения войны будет согласовываться с требованиями политики, так как для Гольштейна и Шлиффена вслед за Клаузевицем «политическая цель как изначальный мотив войны» имела определяющее значение (цитата из Клаузевица) и полководец должен иметь широкое представление об отношениях государств на высшем уровне, чтобы «достичь блестящих результатов» в войне. «Ведение войны и политика здесь совпадают, и полководец становится одновременно государственным мужем», который умеет  силу своего оружия «подчинить более широкому и мудрому взгляду» (цитата из Клаузевица).

           Сотрудничество со Гольштейном в этом смысле значительно повлияло на приготовления Шлиффена к войне и на оперативные исследования, в особенности на исходные пункты выездов Генерального штаба. Не вызывает никакого сомнения, что менявшиеся с годами и развивающие политические предпосылки планы кампании и  исследования Шлиффена вплоть до его последней докладной записки соответствовали взглядом Гольштейна, человека, «который   с 1890 по  1906 гг. фактически отвечал за планирование и руководство немецкой внешней политикой» (53).

           Сотрудничество военного командования и политиков являлось одной из четырех предпосылок, которые Шлиффен считал необходимыми для выполнения своей задачи (54).

 

3. Шлиффен и его отношение к превентивной войне и его «позиция по военному вопросу»

           Приверженность Шлиффена  примату политики происходит из его точки зрения на превентивную войну, с учетом того, что он остро осознавал тогдашнее политическое положение, фактическое окружение Германской империи из-за реваншистской политики французов, застарелой политики поддержания равновесия англичан и русского панславизма.

           Шлиффен «никогда не призывал к превентивной войне» (55). Он не превращал превентивную войну в «лозунг» (56), о чем говорят, во-первых,  Риттер, а во-вторых, у Кессель,   в противоположность Вальдерзее и Мольтке-старшему (57). Риттер, как верно замечает Кессель, «во второй части своей книги о плане Шлиффена доказал (это) при помощи убедительных аргументов» (58).

           О «позиции Шлиффена по военному вопросу» у Риттера сказано очень обоснованно: «Если собрать все эти высказывания за период с 1909 по 1912 гг.,  то позиция Шлиффена по военному вопросу получается примерно такой: Германия находится в кольце врагов и вынуждена обходиться только собственными силами, ей не следует ожидать от Тройственного союза какой-либо серьезной помощи; только собственной сильной армии она обязана до сих пор сохранением мира; она должна использовать мощь своей армии в качестве фактора на переговорах, так как ей не стоит боятся войны, но решение вопроса о мире и войне должно находиться в руках не военного, но только политического руководства; Генеральный штаб «должен здесь подчиняться последнему» (59). Это равным образом относится ко времени марокканского кризиса 1904 - 1906гг., когда Германия «в первый и единственный раз в предыстории мировой войны столкнулась с угрозой войны на два фронта и <…> таким образом однозначно  обозначилось её военное превосходство над Францией» (60).

           Риттер замечает в дополнение к длинной цепи доказательств касаемо этой темы: «Немецкий Генеральный штаб давно тщательно разработал планы операций на случай войны с Францией и был твердо убежден в их больших шансах на успех. Но все же он остерегался подталкивать к войне, и даже самый активный деятель из министерства иностранных дел, барон Гольштейн, никогда не помышлял  о развязывании превентивной войны <…> С планированием войны  для разрешения марокканского вопроса или для  внесения раскола во вражеские блоки,   план Шлиффена, кроме того, не имел ничего общего» (61).

           Рейхсканцлер Бюлов в 1921  г. сделал такое заявление: «Граф Шлиффен никогда не пытался влиять на то, как я руковожу государством. Он ни разу не советовал мне начать превентивную войну и не пробовал подтолкнуть меня к войне» (62).

 

4. Примат войны во высказываниях Шлиффена о так называемых «объединительных войнах»

           Существуют высказывания Шлиффена, в которых приоритет однозначно отдается военному пути разрешения конфликтов. Но все же эти высказывания относятся исключительно к  объединительным войнам. Кроме того, касательно этого следует различать между частными и публичными высказываниями. Среди прочего, сказано: «И  в 1870  г. планировалась коалиция против Германии. Она бы осуществилась, если, как в 1866 г., велись бы долгие переговоры. Война разразилась до того, как смогли заключить договора. Гром орудий под Вёртом отбил охоту наверстывать упущенное» (63).

           В своей статье «Бисмарк» Шлиффен пишет о Бисмарке одобрительно как о «дипломате железа и крови» (64), как о государственном муже, который разрубил мечом узлы политики на полях сражений» (65). Даже намерение Бисмарка в марте 1848 г. вооруженную силу «использовать против столицы, разогнать берлинцев и спасти короля» (66) наполняет Шлиффена  восхищением и уважением. В другом месте у него сказано: «собственная военная деятельность Бисмарка берет свое начало как раз со дня, когда в 1862  г. король Вильгельм I назначил его министром-президентом» (67).

           О том, до такой степени он связывал борьбу за единство Германии «против врагов свободы и величия родины» (68) с  вооруженным противоборством, а значит, однозначно отдавал войне приоритет над политикой, или лучше, сводил борьбу за свободу к «неизбежной войне», говорит следующее место: «История столетий учит, а события 1848  г. снова это показали, что требование об объединении Германии можно осуществить не благодаря переговорам, совещаниям, речам, союзам, праздникам, песням и тостам, но только  ferro et igni (огнем и мечом – примеч. авт.). Неизбежная война должна была показать, будет ли Германская империя создана в австрийской версии с подчинением Пруссии или  в прусской версии с присоединением Австрии. Подобная война могла вестись только волей государя, солдатского короля, а не решением большинства в парламенте» (69).

           Итак, единство не политическими, а  только военными средствами, благодаря войне против Дании, Австрии и Франции. И все же нельзя утверждать, что Шлиффен хотел войны ради войны. У Шлиффена война имела приоритет только в случае «неизбежности» (70) объединительной войны. Как писал Шлиффен; «Бисмарк не был Наполеоном I, который вел войну  ради войны, не беспокоясь о бедах, которые она несет как чужому, так и своему народу, на обращая внимания на число погибших и раненых. Напротив, «чудовищные потери, горе, посетившее тысячи семей, бедствия, охватившие затронутые войной страны, плач вдов и сирот – все это было для Бисмарка так ужасно, что он для себя решил, что лишь в случае крайней необходимости вновь прибегнет к военным средствам». Но война с Францией была неизбежной  <…>  (со страной, которая) считала своим правом вмешательство в немецкие дела» (71).  Все же там, где Шлиффен отдавал предпочтение войне перед политикой, речь  шла о войнах за объединение Германии, определяемых как «неизбежные». В другом месте содержится логическое продолжение выше приведенной цитаты: «Более чем двадцать лет прошло с тех пор, как Бисмарк громко и отчетливо возвестил свою политику железа и крови. Эта политика потрясла и привела в движение и возбуждение все державы. Сегодня зачинщик великой войны наконец довел ее до конца. Бисмарковская война, продолжалась, конечно, достаточно долго» (72).

           Как уже было сказано, там, где Шлиффен постфактум оправдывает примат войны над политикой, речь идет исключительно о природе войн за объединение Германии.

           За эту политику в принципе отвечал не он, а Бисмарк и Мольтке. В этом отношении  Шлиффен совершенно поддался патриотическому  духу той эпохи, и его можно судить и оценивать, исходя из его времени. Если бы он  публично высказался по-другому, то в среде политиков и военных его бы никто не понял. То, что он в своих приватных высказываниях – как это следует из выше процитированных писем своей невесте за 1866 г. –  даже  и в том же 1866  г. признавал примат политики, свидетельствует о   противоречии, которое говорит в его пользу. Также он делает ударение на «горе, посетившее тысячи семей» из-за войн за объединение и лично указывает, что Бисмарк также видел все это и поэтому только «в случае крайней необходимости хотел вновь прибегнуть к военным средствам». Фактически, это мысли и высказывания, характеризующие Шлиффена не с чисто военной, а напротив, преимущественно с политической и гуманистической точки зрения. Совершенно ясным признаком этого является его утверждение, что война Бисмарка «продолжалась, конечно, достаточно долго».

 

5. Интерес Шлиффена к политике и его знание политических процессов, а также  его контакты с политическими кругами

           Конституция вильгельмовской Германии не предусматривала никаких официально предписанных контактов между начальником Генерального штаба и рейхсканцлером или другими государственными чиновниками. Но все же не может быть оспорено, что Шлиффен имел доступ к политической информации и даже стремился к этому. Шлиффен «был на дружеской ноге с бароном Гольштейном из министерства иностранных дел (который фактически руководил там политическим отделом) и мог просматривать в его служебном кабинете депеши и другие документы» (73). Гордон Крейг касательно этого цитирует высказывание Гольштейна, сделанное им в 1897 г.: «В то время как я пишу, у меня в кабинете сидит генерал граф Шлиффен и читает документы, которые в неспокойные времена обычно появлялись еженедельно» (дополним, что Шлиффена и Гольштейна узы дружбы связывали  с 70-х гг.). Однако Шлиффен не только «часто» (74) заходил в ведомство Гольштейна, «чтобы прочесть бумаги», но также чтобы «обсудить ситуацию в Европе» (75). Шлиффен был осведомлен о политических процессах.  Крейг констатирует в дополнение к упомянутым отношениям между Шлиффеном и Гольштейном: «Мимо него не могло пройти, что этим (то есть различными дипломатическими шагами) Германия лишилась симпатий со стороны соседей и таким образом нанесла ущерб собственной безопасности» (76). Контакт с Гольштейном, имевшим с 1890 по 1906 гг. огромное влияние на немецкую внешнюю политику, выделял Шлиффена среди его окружения в военном министерстве. Он отыскал «свой собственный, безусловно нужный путь в министерство иностранных дел» (77). В другом месте Бёттлихер пишет: «А с Гольштейном в длившихся часами взаимных обсуждениях прояснялись политические и военные вопросы «в удобное время между пятью и семью» (как об этом сообщал Оскар барон фон дер Лакен Вакениц в своих мемуарах). Кроме того, Шлиффен и Гольштейн встречались почти каждую неделю в винном ресторане «Борхерт» в зарезервированной для них комнате» (78). Также  и Риттер замечает, что между Гольштейном и Шлиффеном «часто происходили доверительные беседы о политическом положении» (79). В письме Гольштейна Шлиффену от 29 ноября 1904 г. он просит зайти к нему, возможно, завтра в четверг в обычное время, то есть между пятью и семью. «Я имею кое-что сообщить» (80), так сказано далее в примечании у  Риттера. «Но Гольштейн, «серый кардинал», был самым лучшим источником информации для начальника Генерального штаба не только по всем внешнеполитическим вопросам. Он все же поддерживал тесные связи с самыми разными политическими шишками кайзеровской Германии, с военачальниками, государственными чиновниками, журналистами и иностранными дипломатами, которые все искали его милости. Через Гольштейна начальник Генерального штаба, без сомнения, узнавал о многих важных внутриполитических процессах, но прежде всего он сам мог постоянно знакомиться с документами министерства иностранных дел, что было недоступно и Мольтке  и Вальдерзее (предшественникам Шлиффена – примеч. авт.)» (81).

У Бёттлихера сказано: «В высшей степени  любопытно постоянно наблюдать в работах и исследованиях Шлиффена сотрудничество государственного деятеля и солдата и соединение искусства в гармонии, обеспечиваемой двумя выдающимися людьми» (82).

Если критики спрашивают: «Откуда известно, что там (во время бесед Шлиффена с Гольштейном, а также с рейхсканцлерами Гогенлоэ и Бюловым – примеч. авт. ) обсуждалось?», то, с одной стороны, можно уверенно доказать аутентичность содержания контактов (по поводу бельгийского и голландского нейтралитета) с Гогенлоэ и Бюловым (см. ниже!). С другой стороны, можно считать достоверным, что через Гольштейна Шлиффен, как представляется, получил доступ к документам министерства иностранных дел. Но все же о содержании разговоров Гольштейна с Шлиффеном доподлинно ничего не известно. Но вынуждает ли это нас сказать, что хоть между Гольштейном и Шлиффеном и проходили разговоры, но политика в них не затрагивалась? И напротив, не дает ли нам право оценка всех представляющихся в этом отношении обстоятельств присоединиться к уже выше  приведенному высказыванию Риттера (и остальных например, Валлаха и Крейга), что между Гольштейном и Шлиффеном «часто происходили доверительные беседы о политическом положении» (Риттер)? Подтверждения констатации Герхарда Риттера автор видит в явно внешнеполитическом содержании контактов Шлиффена с рейхсканцлерами Гогенлоэ и Бюловым, в доступе Шлиффена к документам министерства иностранных дел, в частых встречах (особенно в кризисные времена) Гольштейна со Шлиффеном, в том, что из содержания политических контактов с Гогенлоэ и Шлиффеном можно сделать вывод о политическом характере контактов Гольштейна со Шлиффеном, в том, что Шлиффен в своих стратегических разработках постоянно исходит из  ситуации войны на два или более фронта, что могла быть следствием лишь глубокого анализа политической ситуации, в способности Шлиффена проводить всесторонний анализ внешнеполитической ситуации (в статье: «Война в наши дни»), во вполне правдоподобных (и отрицательных) высказываниях Шлиффена по темам кайзеровской политики в Восточной Азии, колониальной политики и политики в отношении флота (мировой политики), что также свидетельствует о его способности верно оценивать политическую ситуацию, и в высокой оценке контактов с Гуттен-Чапским.

Относительно контактов с Гуттен-Чапским доказано, что помимо всего прочего речь шла о внешнеполитических вопросах, как будет еще показано ниже. Было ли иначе при беседах между Гольштейном и Шлиффеном? Касались ли эти беседы только «неполитических вещей»? Все же Шлиффен не только поддерживал тесные отношения со Гольштейном, но также имел доступ к рейхсканцлерам Каприви, Гогенлоэ и Бюлову. Гельмут Отто («Шлиффен и Генеральный штаб») сообщает о стараниях Гольштейна уже с августа 1891  г. установить контакт между Шлиффеном и рейхсканцлером Каприви. «<…>  между Каприви и начальником Генерального штаба (существовало) полное  взаимопонимание по основополагающему вопросу  для сфер политики и военной стратегии, что война на два фронта является неизбежностью для Германии, на этом должен основываться весь политических курс и поэтому следует в значительной мере укреплять армию» (83).

Гельмут Отто также подтверждает наличие контактов и сотрудничество Шлиффена с рейхсканцлером Гогенлоэ (который постоянно «по всем важным вопросам советовался с Гольштейном и Гуттен-Чапский») (84) во время Первой Гаагской мирной конференции в 1899 г. Гуттен-Чапский по поручению Шлиффена прощупывал у Гогенлоэ и Гольштейна почву относительно нарушения нейтралитета Бельгии. Итак, Шлиффен давал рейхсканцлеру рекомендации по  этой трудной проблеме уже в этот ранний период. Вскоре после этого у Гуттен-Чапского состоялась длительная беседа между Шлиффеном и Гогенлоэ (85). У Бёттлихера сказано:  «Естественно, Гольштейн способствовал тому, чтобы граф Шлиффен мог представлять доклады и рейхсканцлеру Бюлову, избегая бюрократической волокиты. Конечно, такие обсуждения ограничивались испрашиванием согласия Бюлова на важные предположения Шлиффена или ответами на важные для ведущего государственного деятеля вопросы, каковы будут при определенных политических предпосылках перспективы Германии в войне» (86). Также у Отто сказано: «На рубеже веков усилилось сотрудничество Генерального штаба с правительством…» (87). Далее это будет еще показано, - на основании также мнения Герхарда Риттера, - что у Шлиффена по вопросу о возможном нарушении голландского нейтралитета в 1905  г.  состоялся разговор с рейхканцлером Бюловым. Вообще следует согласиться с Отто, когда он говорит о том, что «Генеральный штаб и имперское правительство не были воплощениями двух противоположных принципов, - военного и политического, как пытался доказать Герхард Риттер, но они являлись двумя аспектами одного и того же положения вещей» (88) или двумя сторонами одной и той же медали.

Касательно отношения Шлиффена к политике Гельмут Отто поясняет: «Все более тесное соединение военных приготовлений и политики требовало постоянного сотрудничества Генерального штаба с правительством, прежде всего с министерством иностранных дел, имперским министерством внутренних дел, по вопросам железных дорог с прусским министерством общественных работ и ведомством железных дорог, а также с другими учреждениями. Шлиффен полностью осознавал эту необходимость и отсюда искал контакты с политическим руководством государства» (89). Далее у Отто сказано: «Генеральный штаб и штаб флота информировали <…>  имперского канцлера об основных деталях планов операций, разрабатывавшихся на различные случаи войны <…>  В центре сотрудничества между политическим и военным руководством во времена Шлиффена находились внешнеполитические события и вопросы и их влияние на военно-стратегическое планирование. К их числу принадлежали франко-русский союз, мирные конференции в Гааге, первый марокканский кризис, отношения с партнерами по Тройственному союзу Австро-Венгрией и Италией и проблематика коалиционных военных приготовлений, военные задачи экспансионистской и колониальной политики германского империализма, прежде всего, интервенция в Китай с 1900 по 1902 гг. и колониальные войны в Юго-Западной Африке, борьба против революционного рабочего движения и мероприятия по обеспечению безопасности тыла в случае войны, а также использование в военных целях железных дорог. Но даже и по многочисленным вопросам второстепенного значения, среди прочих, по вопросу об упразднении паспортного режима в Эльзас-Лотарингии, интересовались мнением Генерального штаба (Отто указывает как на источник на «Дипломатические акты министерства иностранных дел», Берлин, 1924). Иногда офицеры Генерального штаба выступали на совещаниях комиссий рейхстага, чтобы обосновать требования армии. Также и войсковые штабы находились в более или менее тесном контакте с органами гражданского управления» (90).

Шлиффен все же имел теснейший контакт не только с имевшим большой вес в политике имевшим чин Vortragend Rat Гольштейном, но также с не менее значительным и влиятельным графом фон Гуттен-Чапским. На протяжении многих лет  последний был доверенным лицом Шлиффена, что явствует уже из того, что их знакомство началось  в восьмидесятые годы (91). Гуттен-Чапский, который являлся единственным польским крупным землевладельцем в прусском офицерском корпусе, членом прусского правящего дома, пользовавшимся также безграничным доверием Гольштейна, был  в качестве некоего подобия личного секретаря у имперского канцлера Гогенлоэ лучше всех посвящен в вопросы из различных сфер  при его преемнике Бюлове. Высшие военные чины, иностранные дипломаты и военные атташе публично встречались в его доме. Его связи с правящими кругами и членами прусского и имперского правительств очень были нужны Шлиффену, ведшему непубличный образ жизни. В своих мемуарах Гуттен-Чапский пишет об этом: «Когда он был начальником Генерального штаба, он позволял мне часто заходить к нему и удостаивал меня своего доверия, используя мои связи» (92). У Отто далее сказано: «Гуттен-Чапский располагал широкими контактами в Польше и России и использовал их для сбора политической информации и военного шпионажа для начальника Генерального штаба. О высоком доверии, оказываемом ему Шлиффеном, свидетельствует факт, что Гуттен-Чапский по его поручению разузнал о том, как Гольштейн и Гогенлоэ относятся к нарушению нейтралитета Бельгии, что составляло государственную тайну наивысшего уровня. Личное общение с Гольштейном и посредническая роль Гуттен-Чапского наилучшим образом позволяла начальнику Генерального штаба сохранять сдержанность в политическом отношении. Одновременно это также облегчало сохранение в тайне важных вопросов» (92).

После своей отставки с поста начальника Генерального штаба у Шлиффена, правда, не было более никаких контактов с Гольштейном, но несмотря на это он стремился быть в курсе политической жизни. Он «отныне черпал свои сведения о сфере политики из очень популярных в ту пору еженедельных обозрений, которые делал Теодор Шиман в «Кройццайтунг» и из «Берлинер Тагеблятт», которая при Теодоре Вольфе с 1906  г.  обретала все больший вес» (93). Также весьма осведомленный в политике Гуттен-Чапский и далее сохранял отношения со Шлиффеном. В своих мемуарах Гуттен-Чапский пишет среди прочего о  нем: «Даже когда он ушел со своего поста, он  позволял мне навещать его и говорил мне смеясь, что я сейчас являюсь тем, кто поставляет ему самые интересные сведения о жизни двора и политике» (94).

 

6. Взаимодействие войны и политики в работах Шлиффена, посвященных стратегии

Шлиффен исходил из того, как поясняет Бёттлихер, что соображения военного характера не могут отрицательно повлиять на свободу действий политиков. Политики должны прежде всего  принять решение, следует ли нанести решающий удар сначала по Франции или по России или разделить немецкие силы на Востоке и на Западе примерно пополам. Соответственно Генеральный штаб проявлял гибкость в подготовительной работе. От политического руководства требовалось далее прояснить вопрос, в какой форме и стоит ли вообще планировать на случай войны военное сотрудничество внутри Тройственного союза и особенно с Австрией при приготовлениях, являвшихся из года в год предметами дискуссий на заседаниях Генерального штаба». (95). Взаимосвязь войны и политики во взглядах Шлиффена – этого неустанно занимавшегося обучением и исследованиями начальника Генерального штаба (96) -  играла, как следствие, большую роль в проводившихся им многочисленных военных играх и выездах Генерального штаба как на Восток, так и на Запад (а также на кайзеровских маневрах). «Его военные игры и выезды Генерального штаба являлись большей частью широко задуманными исследованиями, на которых немцы – иногда в сотрудничестве с австрийцами – и русские или немцы и французы сражались между собой, свободно принмая решения, при таких военных и политических предпосылках, какие следовало ожидать в случае войны  <…>  Что касается войны против Франции, мы можем проследить развитие совокупности идей и планов Шлиффена в 16 исследованиях, а что касается войны против России, мы можем проследить это в 15 подобных исследованиях. При этом война на два фронта, война против превосходящих сил, исходя из различных военных и политических предпосылок, постоянно служила темой исследования в оставшихся 19-ти исследованиях» (97). Также и Фёрстер говорит о «многолетних, беспрестанных и учитывающих все возможности исследованиях» (98). Даже у Герхарда Риттера среди прочего сказано: «В более новой военной литературе разными путями сообщалось о военных играх и выездах Генерального штаба и постановке тактических и стратегических задач, на которых проигрывались все мыслимые возможности ведения войны на Востоке, будь ли то защита Восточной Пруссии в районе Мазурских озер и оборона Кёнигсберга, или же отражение русского наступления (такая возможность также учитывалась),  что сначала даст передышку на Восточном фронте, прежде чем начнется продвижение вперед на Западе. Каждый год проходил один выезд Генерального штаба как в восточные, так и западные пограничные районы, а каждой зимой проводились военные игры, во время которых рассматривались всё новые варианты положения на фронтах и перебирались все новые развязки» (99). Так, например, одновременно с шедшим в 1905-1906 мобилизационном году масштабным развертыванием проводилось подготовка менее крупного развертывания на Востоке. «При этом на Востоке следовало развернуть десять пехотных дивизий» (100). Одновременно, как и всегда во времена Шлиффена, были разработаны планы для масштабного развертывания в восточном направлении, так называемого развертывания II. Это равным образом проистекало однозначно из политических соображений (101).

При различных и альтернативных военных и политических предпосылках военных игр и выездов Генералього штаба исходили из трех возможностей проведения кампании против Франции, при том что, как уже пояснялось, в конечном счете, решение оставалось за политическим руководством.

1-й вариант. Быстрый решающий удар, ведущий к разгрому Франции, следовало наносить  через Лотарингию и Эльзас без нарушения бельгийского нейтралитета;

2-й вариант. Быстрый решающий удар, ведущий к разгрому Франции, следовало наносить сильным правым флангом с прорывом через территорию Бельгии и возможно также Голландии;

3-й вариант. В этом случае следовало выжидать – если политическая обстановка «сделает это целесообразным» (Беттихер) – нарушит ли Франция бельгийский нейтралитет.

Эти три варианта рассматривались во время выездов Генерального штаба и военных игр. Это находило своё выражение в военном и политическом планировании следующим образом: (103)

Для 1-го варианта (главный удар  через Эльзас и Лотарингию). Концепция Генерального штаба исходила из того, что война против Франции будет вестись без нарушения бельгийского нейтралитета.

Для 2-го варианта (сильный правый фланг и нарушение бельгийского и возможно также голландского нейтралитета). В 1904/05 и 1905/06  гг. рассматривались возможность решающего удара с продвижением через Бельгию и при случае через Голландию.

Согласно Риттеру, «решение в пользу всеобъемлющего крупного наступления через Бельгию»  <…> было сформировано «приблизительно после 1897 г.» (104). Развертывание на Западе с весны 1899 г. и до 1904 г. показывает, «что до 1904/05 гг. начальник  Генерального штаба еще совершенно не был готов все поставить на карту и полагаться исключительно на широкий охват, продвигаясь через Бельгию в направление Дюнкерка. Напротив, Шлиффен  прямо-таки предупреждал от такого авантюризма: «Охват (как сказано в памятной записке Шлиффена в 1899 г.; копия данной записки находится у Риттера – примеч. авт. ) не должен быть слишком растянутым, так как перед развертыванием стоит двойная задача: контрнаступление, в случае если противник, как только он закончит своё развертывание, начнет  продвижение  вперёд (подразумевается в Лотарингии – прим. авт.), и наступление, в случае если он останется за своими укреплениями» (105). Риттер пишет далее касательно фронтального наступления в этот период: «Но такое наступление не отбрасывалось совершенно, но задерживалось и только дополнялось обходным маневром через Люксембург и Бельгию. Возможно ведь даже, «что противник сам своим левым флангом будет продвигаться через Бельгию и Люксембург; но даже если он этого не  пойдет на это <…> охват его «левого фланга через Люксембург и даже Бельгию (Шлиффен)» сулит «полный успех» (106).

План развертывания от 1904/05 гг. предполагал  «продвигаться на Merieres  и Стене через  Люксембург и южный краешек Бельгии» (107).

Для 3-го варианта (ожидание нарушения бельгийского нейтралитета французами) в 1901 г. следовало выжидать до тех пор, как Франция нарушит бельгийский нейтралитет перед тем, как самому принимать иеры.

Бёттлихер поясняет: «Особый интерес представляет выезд Генерального штаба в 1901 г. – третий вариант войны против Франции. Немцы первоначально наступали силами только восьми армейских корпусов для обеспечения позднейшего развертывания на Верхнем Рейне и в Лотарингии. Четырнадцать армейских корпусов и шесть резервных дивизий оставались в готовности в местах их дислокации в Германии.

Затем, когда стало известно о развертывании большей части французской армии на люксембургско-бельгийской границе, четыре армейских корпуса и шесть резервных дивизий были по дорогам переброшены в район Мерциг-Саргемин ец и затем, как только началось продвижение французов на территорию Бельгии, десять армейских корпусов были переброшены к линии Аахен- Юлих-Кёльн-Бонн-Андернах» (108).

Концепцией 1903 г. предусматривалось «первоначально достаточно равномерное распределение немецких сил на Востоке и Западе»  (109). При этом принимались в расчет следующие политические соображения: «Явно под влиянием Гольштейна ранее в 1902 г. в ходе военной игр даже рассматривался случай, что Румыния и  Швеция могли бы присоединиться к войне Германии и Австрии против России. Одним офицером немецкой армии при этом изучался вопрос, каким образом немецкий флот мог бы добиться господства на море, чтобы сделать возможным переброску войск из Швеции и Восточной Пруссии» (110).

Шлиффен тем временем отдал приказ наряду с развертыванием на Западе готовить так называемое «большое развертывание на Востоке», и именно для случая, что Франция сначала останется в стороне в войне, разразившейся между Россией и Центральными державами. В этом случае почти все немецкие сухопутные силы (четыре армии в составе шестнадцати армейских корпусов, семи резервных и шестнадцати кавалерийских дивизий) должны быть направлены на Восток и там образовать линию фронта  <…>  До некоторой степени это напоминало планы боевых действий, разработанные Мольтке-старшим и Вальдерзее <…>» (111).

У Риттера  дополнительно сказано: «По мнению Куля, меньшую половину немецких сухопутных сил следовало оставить в боевой готовности в гарнизонах. После быстрой переброски на Запад эти резервы должны были стремительно ударить по флангам французов, как только они станут продвигаться вперед» (112).

Учитывая эти разнообразные военные и политические предпосылки, приведенные только в качестве примера, Бёттлихер затем также обосновано и верно утверждает: «До отставки графа  Шлиффена 31 марта 1905 г. немецкие политики могли быть уверены, что немецкая армия под его командованием отвечает всем мыслимым требованиям, что они будут свободны в принятии собственных решений и никогда  не окажутся в зависимости от военного руководства и не будут чувствовать себя связанными им» (113).

Можно ли на основании гибкости шлиффеновской стратегии, планов развертывания, учитывающих все политические возможности, исходя из его военных игр и выездов Генерального штаба, говорить о том, что Шлиффен все же «оказывал давление» или «вынуждал действовать» политическое руководство? Автор отвергает эту возможность и придерживается убеждения – как раз принимая во внимание гибкость стратегии Шлиффена, - что перед политиками во времена Шлиффена оставались открытыми любые возможности.

Это справедливо также в отношении главного вопроса, то есть вопроса о голландском и бельгийском нейтралитете. Килиани представляет это таким образом: «Напрашивается вопрос, что все же бы сделал Шлиффен, если бы кайзер по совету Гогенлоэ или Бюлова запретил бы прорыв через Бельгию. Шлиффен бы без сомнения смирился и разработал бы другой план кампании» (114).

 

7. Взаимосвязь  войны и политики в памятной записке Шлиффена от 1905/06 гг. (т.н. «план Шлиффена»)

Так называемый «план Шлиффена» возник не без связи с политикой и соответственно соображений политического характера. Как всегда, так и в этом случае Шлиффен не мыслил войны без политики.

Очень важно ясно представлять себе характер памятной записки Шлиффена, относящейся к рубежу 1905/06 гг. и содержащей так называемый план Шлиффена. По моему мнению, это «исследование операции», но не «план операции». Эберхард  Кессель обоснованно замечает по этому поводу: «Не может быть все же никакого сомнения, что в этой записке речь шла не о плане кампании», но о завещании потомкам, составленном, несомненно, исходя из предпосылок историко-политической обстановки 1904/05 гг. и в этом отношении совершенно не обязательном для преемника, но все же принимающим во внимание общее положение на дальнейшую перспективу, и уже поэтому мгновенно в точности невыполнимым, так как армия еще не достигла предусмотренной в плане численности (например, еще не было упомянутых в нем «новых корпусов»). У него речь шла в принципе об исследовании операций, чьи отдельные фразы можно проследить в картах, находящихся в частном архиве Шлиффена» (115).

О недостаточной численности личного состава  речь идет у самого Шлиффена: «Прежде чем немцы придут на берега Соммы или Уазы, они убедятся, что они слишком слабы для предприятия, за которое взялись (до сих пор текст проекта 6, далее в окончательной редакции большой памятной записки 1905/1906 – примеч. авт.). Мы подтвердим опыт всех прежних завоевателей, что наступательная война требует очень больших сил и очень много их расходует, что они также постоянно убывают, также как силы обороняющихся возрастают, и все это в высшей степени справедливо  в стране, ощетинившейся крепостями» (116).

Касательно не имевшихся в наличии, но принимавшихся в расчет сил речь идет у Риттера: оцениваемая «численность войск в действительности вовсе не имелась в наличии. Она представляет собой чисто теоретическую конструкцию <…>» (117).

Вследствие этого факта «в военном издании имперского архива (I,55)  план Шлиффена именовался одновременно программой для дальнейшего развития армии и подготовки её мобилизации» (118). Итак, план Шлиффена это программа на будущее.

Фёрстер видит в так называемом плане Шлиффена также исследование операции, которое никоим образом не следует рассматривать как рецепт победы. Он поясняет: «Было бы обидою для духа графа Шлиффена полагать, что он своим завещанием намеревался оставить своему преемнику «рецепт» победы, пунктуальное и полное следование которому до некоторой степени гарантировало бы победу над нашим противником на Западе. Своим оперативным планом от декабря 1905  г. он хотел только, чтобы дать общее представление о  готовящемся наступлении против нашего западного противника, которое заключалось в том: имеющим подавляющую мощь правым флангом следует совершить оперативный охват левого фланга противника, путем постоянного давления поколебать и ослабить другой фланг, отбросить базу для проведения им операций и, наконец, благодаря своевременному повышению этого давления окружить его также с противоположной стороны. Это было высшее оперативное достижение, к которому следовало стремиться. Привести доказательство его возможности было целью его записей» (119).

Эту памятную записку Шлиффен своему преемнику, Мольтке-младшему, «оставил в некоторой степени как свое духовное завещание» (120), «кроме того как «требование» к потомкам. Риттер выбирает такое заглавие к сочинению о так называемом «плане Шлиффена»: «Военное завещание от 1905 г.» (121). Также Риттер видит в памятной записке от 1905/06 гг. не только «продукт определенной ситуации» (122), но  «нечто вроде военного завещания для своего преемника» (123). План Шлиффена не может быть осуществлен перед лицом   глобальной перспективы приближающейся и верно ожидающейся войны на два и более фронта. Валлах косвенно подтверждает это, когда  он поясняет:  «У каждого военного плана должны быть совершенно определенные политические предпосылки. План Шлиффена <…>  основывался на предположении, что состояние войны с Францией начнется раньше, чем развернутся военные действия против России» (124). Если бы план Шлиффена был бы планом, рассчитанным на политическую ситуацию того времени, он бы настаивал на превентивной войне. Но он этого однозначно не сделал (о чем еще дополнительно следует поговорить). Ему было ясно, что Франция не проявит инициативу в отношении войны.

«Но это означает: план в редакции от 1905 г. также совсем не был рассчитан на немедленное выполнение. Он был разработан на будущее и в этом отношении вообще не подчиняется закону политического текущего момента, но связан с военно-политическим положением Германии в отдаленной перспективе. Отчетливо обнаруживается присущий ему характер завещания» (125). Все же в случае «плана Шлиффена» речь идет не только о завещании, требованиям к потомкам чисто стратегического, но и также политического характера.

Как повсюду, так и в этом случае Шлиффен не мыслил войны без политики. Также и в плане Шлиффена присутствует взаимосвязь войны и политики. В 1930 г. зять Шлиффена, генерал фон Ханке, уверял генерала-фельдмаршала фон Макензена и одного сопровождавшего его офицера: Памятная записка моего тестя (все же) была составлена в теснейшем согласии с господином фон Гольштейном» (126). При данной возможности Макензен подтвердил, «какими тесными и оживленными были отношения между Шлиффеном и Гольштейном. Даже политические основания для выездов Генерального штаба и планов операций и некоторые оперативные идеи основывались на беседах с Гольштейном» (127). Макензен был некогда адъютантом и доверенным лицом Шлиффена.

Так называемый план Шлиффена от 1905/06 гг. показал четыре первостепенные линии взаимосвязи между войной и политикой и отвечал соответственно, по крайней мере, четырем политическим предпосылкам.

«Этот план операций Шлиффена (поясняет Беттихер) основывался на решениях политического руководства, считавшего необходимым прорыв через Голландию и Бельгию, так  как в политическом отношении этот прорыв сулил близкую развязку, которая в военном отношении могла быть достижима только через окружение укрепленного фронта французов сильным правым крылом» (128). Даже Герхард Риттер констатирует, «<…> что Шлиффен политически действовал совершенно верно и своевременно предоставил руководству внешней политики возможность высказать  возражения против своего  столь опасного с политической точки зрения плана» (129).

Итак, планы боевых действий и политика были согласованы друг с другом; стратегическое планирование соответствовало пожеланиям и требованиям политиков. По крайней мере, политики были информированы и не высказывали возражений. У Риттера обнаруживается относительно этого одно очень важное замечание и соответственно констатация, а именно, что тема нарушения нейтралитета Бельгии и Нидерландов обсуждалась с рейхканцлером Бюловым. Так было отмечено Шлиффеном в проекте II большой памятной записки 1905/06 гг. Итак, высказывания Бёттлихера находят своё подтверждение. У Риттера в связи с этим сказано следующее: «Из-за  узости пространства для продвижения в Бельгии в первом предварительном проекте говорится <…> что придется пойти не только на нарушение нейтралитета Бельгии, но и Нидерландов. Но пока никакое другое средство довести до сведения руководства не найдено, следует мириться с этими трудностями настолько, насколько это возможно». В проекте II  это предложение повторяется, но вычеркнуты слова: «пока  не найдено» и добавлено (чрезвычайное важное) примечание: «С рейхсканцлером согласовано» (130). По мнению Риттера, это мог быть только рейхсканцлер Бюлов (131). Да и Бюлов затем в 1930 г. сообщает  в своей работе «Воспоминания» об обсуждении со Шлиффеном «в 1904 или 1905 г. его планов операций» (132).  Политическое руководство было в курсе,  что можно подтвердить  как для времени  с 1990 г., так и  для 1904 и 1905 гг., и не протестовало против планов и намерений Щлиффена, следовательно, оно должно быть согласно с планируемыми им шагами и убеждено в их неизбежности. Мнения Шлиффена и политиков совпадали. Бесспорно, политическое руководство намеревалось следовать так называемому плану Шлиффена, предусматривающему нарушение нейтралитета Бельгии, только в случае войны на два фронта. По крайней мере, если бы  Франция объявила войну, и  угрожала опасность войны на два фронта. Нарушение нейтралитета имело бы под собой хорошо обоснованный повод и как  бы являлось следствием крайней необходимости. Вплоть до начала первой мировой войны у Германской империи никогда не было намерений вести превентивную войну или войну, направленную на захват территорий.

В  ходе состоявшейся «в 1904 или 1905 г.». беседы со Шлиффеном, посвященной разрабатываемым им планам операций, а также теме нарушения нейтралитета Бальгии, рейхсканцлер Бюлов  по поводу  нарушения нейтралитета (что нашло отражение в его работе «Воспоминания») объяснил следующее: «Мы только тогда сможем пойти по этому пути, имея  для себя веские политические основания, если и поскольку бельгийский нейтралитет будет нарушен прежде нашими противниками» (133).

В качестве обоснования Бюлов вспомнил тогдашнюю статью Бисмарка, где тот  пояснял, что ведущие немецкие политики не разделяют точки зрения Генерального штаба (134). Бюлов дословно писал  по этому поводу: «Граф Альфред Шлиффен повернул по своему обыкновению монокль на глазу и высказался: «Конечно! Это и сегодня верно! Мы стали с тех пор не глупее!» (135). Итак, Шлиффен вновь подтвердил абсолютный примат политики.

Не вызывает сомнения, что уже в 1900  г. Шлиффен поставил в известность политическое руководство империи о намерении нарушить нейтралитет Бельгии. Итак, согласие со стороны политиков должно быть условием. Не в последнюю очередь план основывался на анализе политической ситуации, сделанном самим Шлиффеном.

Понуждение к скорой развязке отвечало четким политическим представлениям. Быстрая развязка, с политически верной точки зрения, могла означать только – в условиях войны на несколько фронтов – окружение противника с целью добиться его разгрома. То, что Шлиффена не покидала идея окружения, соответствовало его политической проницательности. Шлиффен с необходимостью и неизбежностью выводил эту идею окружения «из актуальности данного военно-политического положения и его оперативного анализа в развитии с 1891 по 1905 гг.» (136). Также, как уже было представлено, принималась во внимание политическая глобальная перспектива войны на два фронта, приведшая Шлиффена к «теории решающего сражения» (137).

Шлиффен почерпнул эту идею окружения не  только из своих исторических исследований;  «напротив, он вместе с ней вошел в историю» (138). Шлиффен имел понятие о «политической структуре» войны (Кессель) благодаря своему анализу политической ситуации. Кессель так представляет это: «Попытка объединить развертывание, операцию и сражение должна быть тем ближе (Шлиффену), чем настоятельнее политическая структура войны требовала быстрой и крупномасштабной развязки, и вряд ли кто бы хотел оспорить, что это было не так  в ситуации, когда Германии с 1879 г. все более грозила опасность войны на два фронта»  (139).

Стремление к быстрой развязке, до того как Англия смогла бы полностью задействовать в войне свой огромный морской и экономический потенциал (140) равным образом являлось как раз признаком политического мышления (141).

Вигфрид Баумгарт пояснят: «Касательно военной стороны плана Шлиффена, естественно, нельзя проглядеть, что немецкий план войны, будь ли то образца Мольтке или Шлиффена, ввиду опасности войны на два фронта всегда должен был являться «результатом стесненного положения» (Эберхард Кессель) и поэтому, кажется, с самого начала предполагал быстрые военные и политические действия» (142).

Намерение во время развертывания воздержаться от нарушения бельгийского нейтралитета и сначала ждать реакции Франции отвечало сохранившемуся   влиянию политики  на область стратегии. Чтобы во время мобилизации не сделать нарушение бельгийского нейтралитета свершившимся фактом и «(таким образом) связать руки политикам и парализовать их» (143)  – это согласно Беттихеру, соответствовало «первой политической предпосылке плана Шлиффена» (144). То, что Шлиффен хотел «после полного развертывания переходить к действию планомерно в форме ограниченного артиллерийского удара» (145), подтверждают «тогдашние указания Генерального штаба по развертыванию» (146). Фёрстер, точно также как и Беттихер, проводит в убедительной форме анализ: «В политическом отношении этот способ действия имел бы преимущество, что он оставлял бы немецкой дипломатии больше времени для переговоров и разрешения конфликта <…>» (147). Также в намерения Шлиффена, должно быть, входило благодаря  представляющему угрозу развертыванию побудить французов первыми нарушить бельгийский нейтралитет. То, что Шлиффен, возможно, не считал совершенно неизбежным, чтобы немцы первыми нарушили нейтралитет, следует из письменных справок немецкого Государственного архива от 28.1.1924, выданных по запросу Грёнера. Там сказано: «Граф Шлиффен придерживался мнения, что французы и англичане не будут нуждаться в предлоге для вторжения в Бельгию» (148).

Если все же иные, возможно, сомневаются, что французы первыми бы нарушили нейтралитет Бельгии, то однако при способе действия, предлагаемом Шлиффеном, то есть при развертывании вдоль бельгийской границы не следует отрицать связь войны и политики в мышлении Шлиффена из-за таким образом оставляемого  пространства для дипломатии. Согласно Ферстеру, у Шлиффена имелись сомнения политического характера и соответственно опасения касательно нарушения бельгийского нейтралитета (переход Бельгии на сторону противника,  вступление в войну Англии). «Поэтому в Генеральном штабе постоянно, особенно в последние годы перед войной, рассматривался вопрос, можно ли отказаться от продвижения через Бельгию ради сохранения английского нейтралитета и вести наступление против Франции, щадя бельгийскую территорию. Оперативные исследования всегда давали одинаковый результат, что в таком случае желаемый быстрый разгром противника, нак котором все завязано, исключен (149).

  Относительно нейтралитета Нидерландов Шлиффен указывает на следующие политические возможности: «Нидерланды считают находившуюся в союзе с Францией Англию не меньшим врагом, чем Германию. Поэтому можно достичь с ними соглашения» (150). Шлиффен ссылался здесь на враждебные по отношению к Англии высказывания со стороны голландских военных кругов (151), то есть он ссылался на «зафиксированное в тогдашних тайных документах Большого Генерального штаба <…> мнение начальника голландского Генерального штаба» (152).

У Фёрстера сказано об этом следующее: Шлиффен «исходил из того, что Англия для колониальной империи Нидерландов является таким же опасным врагом, как и для Германии, и что понимание этого факта, возможно, приведет голландское руководство на нашу сторону» (153). Следовательно, Шлиффен, как замечает Фёрстер, «отбрасывал идею нарушения нейтралитета и агрессии против Голландии» и, «напротив, надеялся  <…>   в случае войны склонить Голландию к дружественному соглашению» (154). Как уже было отмечено, Шлиффен обсуждал вопрос о голландском нейтралитете с рейхсканцлером Бюловым. Также и Мольтке-младший рассчитывал на то, что с ней, то есть с Голландией удастся заключить соглашение в духе Шлиффена еще до 1909 г.  Кроме того, Шлиффен своих указаниях по развертыванию на мобилизационные годы 1905/1906 и 1906/1907, наряду  с  запланированным им (в его памятной записке за 1905/1906 гг.) прорывом немецкого правого фланга через южные районы Голландии развивал все же еще и (альтернативный) вариант <…> что от этого прорыва придется отказаться по политическим причинам. На этот случай он хотел правый фланг из его района развертывания в Крефельде продвигать образом, подобным тому, как это произошло в 1914 г., то есть сохраняя голландский нейтралитет, сначала в южном, а затем в западном направлении через узкое «бутылочное горло» возле и к югу от Люттиха» (156).

То, что Шлиффен «был в состоянии мыслить политическими категориями» (157), что у него было «понимание связи между искусством управления государством и военным искусством» (158), свидетельствуют не только его общие  высказывания об отношениях войны и политики, его заявление о взаимосвязи полководческого искусства и искусства управления государством, его позиция в признания примата политики в различных кризисных ситуациях, его многочисленные военные игры и выезды Генерального штаба, исходившие из различных военных и политических предпосылок (то есть принимавшие во внимание различные возможные политические ситуации), разработка им мер в случае, если бы политическое руководство запретило бы проход через Голландию (159), его военно-политический и политический анализ (прежде всего, в его докладе «Война в наши дни» за 1909 г.), его интерес к политике, глубокое знание им военной истории с принятием во внимание политических учений, факт, что он поддерживал постоянные контакты с компетентной политической инстанцией, то что по долгу службы   ставил известность о разрабатываемых им планах политическое руководство Империи (по крайней мере,  это касательно вопроса о бельгийском и голландском нейтралитете), его личная переписка (которая, возможно, говорит больше, чем общедоступные памятные записки) и его публичные речи, но также если сравнивать его с Мольтке-младшим по вопросу о взаимосвязи войны и политики.

Здесь следует обратить внимание на следущие моменты:

1. в противоположность Мольтке-младшему Шлиффен намеревался, как уже было упомянуто, не ставить всех перед свершившимся фактом касательно бельгийского нейтралитета во время мобилизации. Следовало оставлять еще открытыми возможности для политиков.

2. в противоположность Мольтке-младшему у Шлиффена были контакты с политическим руководством. Беттихер описывает это так: «<…>   еще более удивительно, что изменения в  плане Шлиффена (со стороны Мольтке) явно вносились без согласования с важными политическими инстанциями. Правда, Гольштейн ушел в апреле 1906 г. Но в министерстве иностранных дел имелись другие важные персоны, с которыми Мольтке мог найти контакт и обсуждать подобные политические вопросы», чтобы испрашивать санкцию кайзера и рейхсканцлера на переделку планов, которые с 1904г. согласовывали Шлиффен и Гольштейн» (160).

3. в противоположность Шлиффену в более позднем стратегическом планировании Мольтке отсутствовала гибкость (161). Перед началом Первой мировой войны, то есть впервые в 1913г. (162) он приказал воздержаться от разработки плана большого развертывания на Востоке и  затем отказался от этого, «когда политика кайзера в 1914 г. с полным основанием потребовала развертывания с направлением главного удара против России» (163). Мольтке-младший, а не Шлиффен, проводил здесь «совершенно одностороннюю и имевшую роковые последствия» политику (164).

Шлиффен же постоянно приказывал разрабатывать планы развёртывания как на Западе, так и на Востоке. Даже в 1905-1906 гг. «подготовка войны с первоначальным направлением главного удара против России являлась органической частью шлиффеновского планирования войны на два фронта» (165). Шлиффен постоянно продумывал и готовился на тот случай, то есть приказывал также разрабатывать планы, «что может потребовать  сначала нанести решительное поражение России» (166).

«Но даже там, где Шлиффен когда-либо явно ошибался, ему мешало то, что он главным образом смотрел на ситуацию глазами военного. Да, пожалуй, как в случае Англии он скорее мог ошибаться относительно военного аспекта, нежели политического. Так как не политическую и экономическую мощь Англии он  недооценивал, и даже не морскую, а сухопутную  <…>» (167).

 

8. Отношение Шлиффена к политике в отношении флота», «мировой политике» и «господству на море», а также высказывания о связи между войной и внутренней политикой

Кессель использовал в своей работе также еще один источник из берлинского главного архива, рукопись, принадлежавшую перу фон Ханке: «Военно-политические взгляды графа Шлиффена на Англию», на основании которой он поясняет,  что у Шлиффена были обоснованные основания «разделаться» с английскими войсками «на континенте, если бы они захотели высадится в Бельгии, Дании или где-нибудь на побережье». Но вообще к соперничеству с Англией он никоим образом не относился легкомысленно. Поэтому в отличие от Тирпица, пренебрегавшего образом мышления, отличным от военного, он являлся выраженным противником политики, направленной на укрепление флота. Большой военный флот был с его точки зрения никчемной роскошью, не только лишая сухопутные силы крайне необходимых им материальных ресурсов и части командных кадров, но также неизбежно вызывая враждебное отношение со стороны Англии. На большом флотском смотре в Киле в 1904 г. на который был направлен Шлиффен, в присутствии короля Эдуарда VII он заявил своему окружению: «Если бы я был Эдуардом VII, то здесь в кильской гавани я бы разнес в пух и прах весь собравшийся немецкий флот» (168). Политическую оценку флота Шлиффен дал уже в 1889 г. Граф Вальдерзее приказал «в 1889 г. в Генеральном штабе – и именно своему будущему преемнику графу Шлиффену – подготовить памятную записку  <…> в которой защита немецких портов и морских коммуникаций связывалась исключительно с помощью союзного английского флота, при этом возможность выполнения данной задачи немецкими силами даже не упоминалась» (169).

Риттер, говоря о том, что Вальдерзее был  убежденным противником колониальной политики, также как и противником кайзеровских планов по увеличению  флота, продолжает: «Подобным образом думал и Шлиффен. Он считал большой военный флот, как сообщается, бессмысленной роскошью (в примечании он также указывает на высказывания Эберхарда Кесселя на эту тему. Своему оберквартирмейстеру, барону фон Фрайтаг-Лорингхофену, он (т. е. Шлиффен) заметил во время русско-японской войны: «Это Цзяо-Чжоу у любого может вызвать бессонницу» (170).

Генеральный штаб во главе со Шлиффеном «с недоверием» относился к так называемым «мировой политике и господству на море» (171). Если Крайг в своей работе «Прусско-немецкая армия – 1640 - 1945»  (1960) представлял Шлиффена как «только военного», как «человека, чуждого политики», то в его последней работе «История Германии: 1866 - 1945» можно прочесть совершенно иные высказывания. Вроде того, что Шлиффен «с давних пор критически относился к политике Бюлова и Тирпица, так как он считал большой ошибкой, что Германия увлеклась мировой политикой, прежде чм она укрепила свои позиции в Европе» (172). И в примечаниях сказано: «Это было совершенно в духе Шлиффена, что Вильгельм Грёнер в сделанном 19 мая 1919  г. перед офицерами в главной штаб-квартире докладе приписал поражение в войне тому обстоятельству, что Германия вступила в борьбу с Англией за мировое господство», «прежде чем мы упрочили наше положение на континенте» (173).

Также Шлиффен неоднократно обращался к вопросу  о связи войны и внутренней политики и соответственно внутриполитических отношений. В статье, посвященной Бисмарку, сказано: «Особенно в России успехи Пруссии, на которую до сих пор обращали мало внимания, возбудили народные страсти. За стремлением к завоеваниям и освобождению славянских братьев скрывалась надежда, что благодаря войне получится добиться внутреннего переворота» (174). В статье «Война в наши дни» Шлиффен равным образом размышляет о внутриполитических отношениях в России. В отношении войны там было сказано: «Все чувствовали опасения перед красным призраком, внезапно появляющимся на заднем плане» (175). Это еще одно свидетельство, что Шлиффен в чисто военной сфере видел и осознавал присутствие политического.

Шлиффен ценил и подчеркивал умение Бисмарка при помощи политических средств сохранять положение во время франко-германской войны таким образом, чтобы можно было удержать в стороне другие державы (176). В своих размышлениях на тему военной истории Шлиффен приводит различные примеры взаимосвязи войны и политики, и именно в одобрительной форме. В своей статье «Ганнибал» он неоднократно указывает на политические соображения и соответственно политические старания Ганнибала во время его похода против Рима с целью «отыскать естественных  союзников среди покоренных римлянами народностей»  (177).

Среди прочего по этому поводу говорится: «Подготавливается достижение более отдаленных целей, через освобождение пленных италиков Ганнибал стремился ослабить объединение итальянских государств. Так как в его планы входило завоевать на свою сторону как можно больше итальянских народов и городов и обеспечить себе их поддержку, прежде чем он выступит против самого Рима» (178).

На первую задачу, стоящую перед военным руководством, а именно на старания по приобретению политическими средствами союзников и созданию союзов, указалось уже на основании статьи Шлиффена «Полководец».

То, что Шлиффен подвергал критике и другие  аспекты внешней политике кайзера Вильгельма II, свидетельствуют среди прочего высказывания ставшего позже генералом и министром рейхсвера Вильгельма Грёнера, который во времена Шлиффена был при Генеральном штабе: «Шлиффен <…>  возражал против плана Вильгельма II, а именно когда кайзер пожелал сформировать особый легион для службы в Восточной Азии» (179).

Способности к анализу политической  ситуации Шлиффен проявил также и во время своего пребывания во Франции (впрочем, он еще предпринимал поездки в Африку и Испанию). С октября 1866 г. и по март 1868 г. он был командирован туда, будучи капитаном при Генеральном штабе.

В своих письмах он анализирует внутриполитическую жизнь во Франции и соответственно то, как французы воспринимают Германию. И здесь особенно отмечает  стремление французов к новой войне против установленного немцами после Кёниггреца положения в Европе (180). В своем письме от 16 апреля 1867г. Шлиффен писал так, - что во Франции «все убеждены в неизбежности войны. Французам невыносима мысль, что какое-либо государство затмевает своим величием Францию» (181). И 6 мая 1867 г. он пишет: «Я считаю войну с Францией неизбежной  <…> Французы до сих пор играли первостепенную роль в мире. С прошлого года мы угрожаем отнять у них эту роль  <…> Поэтому они ищут повод для конфликта с нами, чтобы нам показать, что мы побили только тупых австрийцев и что они, как  и прежде, остаются великой нацией» (182).

 

9. Политическая (и соответственно военно-политическая) ситуация в Европе и в остальной части света глазами Шлиффена («Война в наши дни», 1909)

Следует не только показать, что у Шлиффена был устойчивый интерес к политическим процессам и он стремился к контактам с компетентными кругами, чтобы получать информацию об этих процессах и обсуждать их, но также и то, что он был способен проводить обоснованный и верный политический (и соответственно военно-политический)  анализ. Особенно это можно показать на основании его статьи «Война в наши дни». В этом сочинении Шлиффен среди прочего проводит анализ ситуации, сложившейся во франко-германских отношениях, положения дел  в Европе и в мире. Высшее политическое руководство империи приветствовало эти высказывания Шлиффена. На кайзера они произвели большое впечатление (183). О политической ситуации, исходя из которой им ставилась стратегически очень трудная задача, Шлиффен высказывался среди прочего так: «Франкфуртский мир (то есть мир, завершивший франко-германскую войну 1870 – 1871 гг.) только с виду положил конец борьбе Германии и Франции. Хотя пушки и замолчали, латентная война все же продолжается . Итак, в отношениях между Германией и Францией доминировала «латентная война». Он наглядно показывает это, описывая франко-германскую гонку вооружений и ясно осознает её влияние на остальные державы, присоединившиеся к этой гонке: «Кто еще хотел принять участие в разговоре в Европе, как и во всем мире,  не должен был слишком отставать в вооружении своих солдат от обоих задающих тон государств» (185). Согласно Шлиффену, «франко-германские распри» (186) вели к технически равноценному вооружению не только в Европе, но и в регионе Дальнего Востока и Запада» (187).

После того как Шлиффен описал взаимно подхлестываемую гонку вооружений в Европе, он продолжает: «Итак, показана военная ситуация в Европе (…) Военной ситуации соответствует политическая.

Между окружающими  (Франция, Бельгия, Англия, Россия) и окруженными державами (Германия, Австрия) существуют трудно устранимые (то есть политические – прим. авт.) противоречия» (188).

Кто оспорит, что эти диагностируемые «трудно устранимые противоречия» на самом деле невозможно было устранить до начала войны в 1914г.?

Эти трудно устранимые противоречия Шлиффен обоснованно видит во французском реваншизме, в зависти, испытываемой англичанами к положению Германии, то есть в её мощном промышленном и торговом подъеме, в русском панславизме (на Балканах) и австро-итальянском споре из-за Ломбардии (189).

В этой статье Шлиффен не считал опасность войны непосредственной данностью, с одной стороны, из-за (среди прочего) политической обстановки в отдельных странах, а с другой, из-за сомнений в верности союзников. И все же прежде всего из-за разрушительной силы оружия, которую Шлиффен в некоторой степени описывает как  равновесие страха. Статья «Война в наши дни» с его анализом в том числе и политической ситуации, постоянно в этой форме влиявшим на его стратегические оценки, является подходящим доказательством, что Шлиффен никогда не мыслил войны без политики. Шлиффен отчетливо представлял «политическую структуру» (Кессель) будущей войны. Конечно, он хотел ее избежать, поддерживая «равновесие страха». Но к сожалению, он не  мог её избежать! В 1914  г. началась еще одна тридцатилетняя война против Германии, закончившаяся в 1945 г. Германия стала жертвой истории и иностранных держав. Вплоть до сегодняшнего дня её история криминализуется. В этом забвении истории немцы утратили свою национальную идентичность и часто также национальное достоинство. Но все же когда-либо с  таким положением следует покончить.

 

Вместо  послесловия

«В выходивших после Второй мировой войны работах, посвященных Шлиффену, можно частично заметить тенденцию к принижению как личности, так и деятельности  фельдмаршала. Так как принципиально новые факты, могущие послужить оправданием этой тенденции, не стали известны, пожалуй, не будет ошибкой, если искать причины в настрое авторов: здесь находит свое проявление шок, вызванный событиями эпохи Третьего рейха и Второй мировой войны. К мышлению и образу действий военных относятся с повышенным недоверием, по крайней мере, с большим скепсисом, в любом случае, так критично, как никогда еще прежде. Сомнительно, конечно, что можно приблизиться к освещению исторической правды, имея за плечами такой груз» (190).

 

Примечания

1) Generaloberst Graf Schlieffen: Einführung durch Generaloberst Graf Schlieffen in die 5. Auflage des Werkes von Clausewitz "Vom Kriege", Berlin 2. Januar 1905. Zitiert nach: Ihno Krumpelt (Hrsg.): Die großen Meister der Kriegskunst: Clausewitz-Moltke-Schlieffen, Frankfurt 1960, Seite 3/4

2) Generalfeldmarschall Graf Alfred von Schliefen: Gesammelte Schriften, Band 2, Berlin 1913, Seite 439 (Rede aus Anlaß des 100 jährigen Geburtstages des Generalfeldmarschalls Grafen von Moltke am 25. November 1900)

3) Schlieffen, Einführung in "Vom Kriege", a.a.O., Seite 4

4) Ebd., Seite 4

5) Schlieffen, Gesammelte Schriften, a.a.O., Seite 439

6) Schlieffen, Gesammelte Schriften, a.a.O., Seite 440

7) Ebd., Seite 441

8) Ebd., Seite 441

9) Generalmajor Beseler: Rede zum 50jährigen Dienstjubiläum des Generals der Kavallerie Grafen von Schlieffen am 1. April 1903; in: Generalfeldmarschall Graf Alfred von Schlieffen, Gesammelte Schriften, Zweiter Band, Berlin 1913, Seite 450

10) Friedrich von Boetticher: Schlieffen - Viel leisten, wenig hervortreten,  mehr sein als scheinen, Berlin/Frankfurt 1957, Seite 54

11) Vgl. Boetticher, Schlieffen, a.a.O., Seite 61

12) Jehuda L. Wallach: Kriegstheorien - Ihre Entwicklung im 19. Und 20. Jahrhundert, Frankfurt 1972; Seite 116

13) Vgl. Wallach, a.a.O., Seite 116

14) Wallach, a.a.O., Seite 91

15) Wallach, a.a.O., Seite 94 (Bezug: Genneralleutnant a.D. v. Zoellner: "Schlieffens Vermächtnis", Sonderheft der Militärwissenschaftlichen Rundschau, Berlin 1938, Seite 11-12)

16) Emanuel v. Kiliani: "Die Oberationslehre des Grafen Schlieffen und ihre deutschen Gegner (Teil I und Teil II)" in: Wehrkunde - Zeitschrift für alle Wehrfragen, Organ der Gesellschaft für Wehrkunde, X. Jahrgang, München 1961, Heft 2 (Seite 71-76) und Heft 3 (Seite 133-138).

17) Wallalch, a.a.O., Seite 93 (Zitat bei Wilhelm Groener: Das Testament des Grafen Schlieffen, Berlin 1927, Seite 241)

18) Vgl. Friedrich Boetticher: "Die Lehrmeister des neuzeitlichen Krieges", in: v. Cochenhausen (Hrsg.): Von Scharnhorst zu Schlieffen 1806 - 1906, Berlin 1933; Seite 290

19) Generalfeldmarschall Graf Alfred von Schlieffen: Cannae, 3. Auflage, Berlin 1936; (Abschnitt: "Der Feldherr"), Seite 264

20) Schlieffen, Gesammelte Schriften, a.a.O., Seite 441

21) Schlieffen, Einführung in "Vom Kriege", 5. Auflage, Berlin 1905, Seite 708 (hier zitiert nach Boetticher, a.a.O., Seite 47)

22) General Carl von Clausewitz: Vom Kriege, 5. Auflage, Berlin 1905, Seite 708

23) Boetticher, Schlieffen, a.a.O., Seite 47

24) Clausewitz, a.a.O., Seite 189

25) Boetticher, Schlieffen, a.a.O., Vgl. hier Seite 47 und Seite 104 (Anmerkung 34)

26) Generalfeldmarschall Graf Moltke: Ausgewählte Werke. Berlin 1925, 3 Bände, Seite 107

27) Ungedruckte Nachschrift von Clausewitz über Vorlesungen Scharnhorsts aus der Bibliothek des Grafen Schlieffen; hier zitiert bei Boetticher, a.a.O., Seite 48 bzw. Seite 104 (Anmerkung 36)

28) Boetticher, Schlieffen, a.a.O., Seite 48

29) Schlieffen: Cannae (Abschnitt: Schlußbetrachtung zur Studie "Cannae") a.a.O., Seite 254/255

30) Wolfgang Foerster: Graf Schlieffen und der Weltkrieg, Berlin 1925, Seite 8

31) Generalfeldmarschall Graf Schlieffen: Die taktisch-strategischen Aufgaben aus den Jahren 1891-1905, Berlin 1937, Seite 22

32) Schlieffen: Dienstschriften, Bd. 2, Seite 301

33) Ihno Krumpelt: Die großen Meister der Kriegskunst - Clausewitz-Moltke-Schlieffen, Frankfurt 1960, Seite 319

34) Schlieffen: Dienstschriften, Bd. 2, Berlin 1938, Seite 222 (Schlußbesprechung der großen Generalstabsreise - Ost - im Jahre 1901)

35) Gordon A. Craig: Die preußisch-deutsche Armee - Staat im Staate. 1640 - 1945, Düsseldorf 1960; Seite 306

36) Schlieffen, Gesammelte Schriften, a.a.O., Bd. 1, Seite 164 (Abschnitt: Der Feldzug 1866/Königgrätz)

37) Boetticher, Schlieffen, a.a.O., (Brief vom 10. Juli 1883 an seine Mutter), Seite 35

38) Zitiert bei Wallach, a.a.O., Seite 94

39) Schlieffen, Dienstschriften, Bd. 2, Seite 171

40) Wallach, a.a.O., Seite 104

41) Schlieffen, Cannae, a.a.O., (Einführung zur Studie "Cannae" des Feldmarschalls Grafen Schlieffen durch Generaloberst Frhr. v. Fritsch); Seite 209

42) Schlieffen, Gesammelte Schriften, (Aufsatz: Der Feldherr), Bd. 1, a.a.O., Seite 4

43) Ebd., Seite 5

44) Ebd., Seite 6

45) Ebd., Seite 7

46) Ebd., Seite 7

47) Ebd., Seite 7

48) Schlieffen, Gesammelte Schriften, Seite 7

49) Ebd., Seite 8

50) Ritter, Schlieffenplan, a.a.O., Seite 110

51) Boetticher, Schlieffen, a.a.O., Seite 25

52) Boetticher, Schlieffen, a.a.O., Seite 26/27

53) Boetticher, Schlieffen, a.a.O., Seite 52

54) Vgl. Boetticher, Schlieffen, a.a.O., Seite 50

55) Gerhard Ritter: Staatskunst und Kriegshandwerk, Bd. II, München 1960, Seite 133

56) Eberhard Kessel, (Hersg. und Einleitung: Graf Alfred Schlieffen) Briefe; Göttingen 1958; Seite 13

57) Vgl. Gerhard Ritter, Staatskunst und Kriegshandwerk, Bd. II, a.a.O., Seite 133

58) E. Kessel, Graf Alfred Schlieffen - Briefe, a.a.O., Seite 13

59) Ritter, Schlieffenplan, a.a.O., Seite 110

60) Ebd., Seite 137/138

61) Ritter, Schlieffenplan, a.a.O., Seite 138

 

62) Zitiert nach Ritter, a.a.O., Seite 111 (Quelle: Süddeutsche Monatshefte, März 1921, Seite 380)

63) Schlieffen, Cannae (Abschnitt: Der Feldherr), a.a.O., Seite 270/271

64) Schlieffen, Cannae (Abschnitt: Bismarck), a.a.O., Seite 12

65) Ebd., Seite 12

66) Schlieffen, Cannae (Abschnitt: Bismarck), a.a.O., Seite 12

67) Ebd., Seite 12/13

68) Ebd., Seite 12

69) Ebd., Seite 13

70) Ebd., Seite 15

71) Ebd., Seite 15

72) Ebd., Seite 17

73) Craig: Die preußisch-deutsche Armee, Seite 310

74) Gordon A. Craig: Deutsche Geschichte, 1866-1945; München 1980, Seite 281

75) Ebd., Seite 281

76) Craig: Die preußisch-deutsche Armee, a.a.O., Seite 310

77) Boetticher, Schlieffen, a.a.O., Seite 51/52

78) Boetticher, Schlieffen, a.a.O., Seite 64

79) Ritter, Schlieffenplan, a.a.O., Seite 119

80) Ebd., Seite 119/120

81) Helmut Otto: "Schlieffen und der Generalstab - Der preußisch-deutsche Generalstab unter der Leitung des Generals von Schlieffen 1891-1905"; (Militärhistorische Sudien 8); Berlin 1966, Seite 57

82) Bötticher, Schlieffen, a.a.O., Seite 68

83) H. Otto, a.a.O., Seite 58

84) Ebd., Seite 59

85) Ebd., Seite 60

86) Boetticher, Schlieffen, a.a.O., Seite 64

87) Otto, a.a.O., Seite 60

88) Ebd., Seite 61

89) Ebd., Seite 55/56

90) H. Otto, a.a.O., Seite 56

91) Vgl. H. Otto, a.a.O., Seite 57 // 91B) Ebd., Seite 57/58

92) Ebd., Seite 58

93) Boetticher, Schlieffen, a.a.O., Seite 101

94) Bogdan Graf von Hutten-Czapski: Sechzig Jahre Politik und Gesellschaft, Bd. 1, Berlin 1936; Seite 160

95) Boetticher, Schlieffen, a.a.O. , Seite 62

96) Vgl. Boetticher, Schlieffen, a.a.O., Seite 60

97) Boetticher, Schlieffen, a.a.O., Seite 61

98) Wolfgang Foerster: Graf Schlieffen und der Weltkrieg, Berlin 1925, Seite 29

99) G. Ritter, Der Schlieffenplan, a.a.O., Seite 31

100) Foerster, Graf Schlieffen und der Weltkrieg, a.a.O., Seite 29

101) Vgl. Foerster, ebd., Seite 20

102) Vgl. Boetticher, Schlieffen, a.a.O., Seite 62 und 63

103) Vgl. Boetticher, Schlieffen, a.a.O., Seite 63 und 64

104) G. Ritter, Der Schlieffenplan, a.a.O., Seite 38

105) G. Ritter, Der Schliefenplan, a.a.O., Seite 39/40

106) Ebd., Seite 40

107) Ebd., Seite 41

108) Boetticher, Schlieffen, a.a.O., Seite 63/64

109) Ebd., Seite 63

110) Ebd., Seite 63

111) G. Ritter, Der Schlieffenplan, a.a.O., Seite 31/32

112) Ebd., Seite 32

113) Boetticher, Schlieffen, a.a.O., Seite 64

114) Kiliani, Die Operationslehre ...., Teil II, a.a.O., Seite 137

115) Eberhard Kessel, Briefe, a.a.O., Seite 10

116) G. Ritter, Der Schliefenplan, a.a.O., Seite 62

117) Ebd., Seite 63

118) Ritter, Der Schlieffenplan, a.a.O., Seite 69

119) Foerster, Einige Anmerkungen..., a.a.O., Seite 43 (Vgl. Fußnote 7 Seite 38)

120) Eberhard Kessel, Briefe, Seite 9

121) Ritter, Der Schlieffenplan, a.a.O., Seite 47

122) G. Ritter, Der Schlieffenplan, a.a.O., Seite 46

123) Ebd., Seite 47

124) Wallach, a.a.O., Seite 96

125) E. Kessel, a.a.O., Seite 13/14

126) Boetticher, Schlieffen, a.a.O., Seite 62

127) Ebd., Seite 62

128) Ebd., Seite 86

129) Zitiert nach Foerster, Einige Bemerkungen, a.a.O., Seite 43 (Siehe Anmerkung Nr. 7 Seite 38!)

130) Ritter, Der Schlieffenplan, a.a.O., Seite 82

131) Vgl. Ebd., Seite 98 (Fußnote 26)

132) Vgl. Ritter, Der Schlieffenplan, a.a.O., Seite 98

133) Zitiert nach Ritter, a.a.O., Seite 98

134) Vgl. Ritter, a.a.O., Seite 84

135) Ritter, Der Schlieffenplan, a.a.O., Seite 98

136) Eberhard Kessel, a.a.O., Seite 11

137) Vgl. die Ausführungen in W. Foerster: Aus der Gedankenwerkstatt des deutschen Generalstabes, Berlin 1931, Seite 51

138) Eberhard Kessel, a.a.O., Seite 11

139) E. Kessel, Briefe, a.a.O., Seite 16

140) Ebd., Seite 18

141) Ebd., Seite 18

142) Winfried Baumgart: Deutschland im Zeitalter des Imperialismus (1890-1914) - Grundkräfte, Thesen und Strukturen (herausgegeben von Walter Hubatsch), Frankfurt 1971, Seite 112

143) Boetticher, Schlieffen, a.a.O., Seite 88

144) Ebd., Seite 88

145) Wolfgang Foerster: "Einige Bemerkungen zu Gerhard Ritters Buch `Der Schlieffenplan´", in: Wehrwissenschaftliche Rundschau, Jg. 1957, Heft 1. Jan. 1957, Berlin/Frankfurt 1957, Seite 39

146) Ebd., Seite 39

147) Ebd., Seite 39

148) Zitiert nach J. L. Wallach, a.a.O., Seite 100 (Fußnote 30)

149) Foerster,a.a.O., Graf Schlieffen und der Weltkrieg, Seite 27

150) Zitiert bei Ritter, a.a.O., Der Schlieffenplan, Seite 82

151) Vgl. Ritter, Der Schlieffenplan, a.a.O., Seite 82 (Anmerkung 3)

152) W. Foerster, Einige Bemerkungen..., a.a.O., Seite 38

153) Foerster, Schlieffen und der Weltkrieg, a.a.O., Seite 30

154) Foerster, Einige Bemerkungen ..., a.a.O., Seite 38

155) Vgl, Ebd., Seite 38

156) Ebd., Seite 38/39

157) Boetticher, Schlieffen, a.a.O., Seite 90

158) Ebd., Seite 90

159) Vgl., Boetticher, Schlieffen, a.a.O., Seite 92

160) Ebd., Seite 89

161) Vgl. Ebd, Seite 89

162) G. Ritter, Der Schlieffenplan, a.a.O., Seite 35

163) Boetticher, Schlieffen, a.a.O., Seite 90; Vgl. auch Ritter, Der Schlieffenplan, a.a.O., Seite 35

164) Ritter, Der Schlieffenplan, a.a.O., Seite 35

165) Boetticher, Schlieffen, a.a.O., Seite 89

166) Ebd., Seite 89

167) Kessel, Brief, a.a.O., Seite 17

168) Ebd., Seite 17/18

169) Ritter, Staatskunst und Kriegshandwerk, a.a.O., Bd. II, Seite 139

170) Ebd., Bd. II, Seite 139

171) Ebd., Seite 239

172) G. Craig, Deutsche Geschichte, a.a.O., Seite 281

173) Ebd., Seite 711 (Anmerkung 55)

174) Schlieffen, Cannae (Abschnitt: Bismarck), a.a.O., Seite 16

175) Schlieffen, Cannae (Abschnitt: Der Krieg in der Gegenwart), a.a.O., Seite 284

176) Schlieffen, Cannae (Abschnitt: Bismarck), a.a.O., Seite 14

177) Schlieffen, Cannae (Abschnitt: Hannibal), a.a.O., Seite 4

178) Ebd., Seite 6

179) Craig, Die preußisch-deutsche Armee, a.a.O., Seite 310

180) Boetticher, Schlieffen, a.a.O., Seite 27/28

181) Ebd., zitiert bei Boetticher, Seite 27

182) Ebd., zitiert bei Boetticher, Seite 27/28

183) J. L. Wallach, a.a.O., Seite 98

184) Schlieffen, Cannae (Abschnitt: Der Krieg in der Gegenwart), Seite 272

185) Ebd., Seite 272

186) Ebd., Seite 272

187) Ebd., Seite 273

188) Schlieffen, Cannae (Abschnitt: Der Krieg in der Gegenwart), Seite 283

189) Vgl. ebd., Seite 283

190) Emanuel von Kiliani: Die Operationslehre des Grafen Schlieffen und ihre deutschen Gegner, Teil II, a.a.O., Seite 136

 

 

(На главную страницу) (Стань другом НБ-Портала!) (Обсудить на форуме)

Rambler's Top100