МОЙ ЮЛИУС ЭВОЛА

Андрей Игнатьев


         Юлиус Эвола  
Правый спектр политической идеологии обычно ассоциируется с нудным морализаторством в духе пропаганды «семейных ценностей», солдатчиной, обывательской ксенофобией, апологией стадности (наподобие «право оно или нет, но это мое стадо», «надо быть как все»). В обыденном представлении консерватор это неприятный дядюшка, который ругает молодежь за то, что она не хочет служить в армии и заводить детей и еще возмущается против «понаехавших». Однако барон Юлиус Эвола, считающийся классиком ультраконсервативной, праворадикальной мысли, не имеет с такими дядюшками ничего общего.

Мое знакомство с творчеством Эволы началось еще в 1994 году с альманаха «Милый Ангел» (Эвола, 1991), а чуть позже я прочитал книгу «Языческий империализм» (Эвола, 1994). Затем, в 1997, проштудировал «Метафизику пола» (Эвола, 1996). Как человека, интересующегося Тантрой, у меня, конечно, вызвала интерес «Йога могущества» (Эвола, 1997). Эти работы стали для меня вратами в яркий и чудесный мир. Эволу я продолжаю открывать и по сей день. Только недавно я закончил читать перевод его книги «Герметическая традиция», вышедший в издательстве «TERRA FOLIATA» (Эвола, 2010). Надо отметить, что знаменитый барон увлек не только меня. В свое время он был самым популярным автором среди активистов организации Жана Тириара «Молодая Европа» (Иванов, с. 47). Ален де Бенуа утверждал, что для него ориентиром был всегда также Эвола (Эвола, 1994, с. 164). В 90-е годы эволомания докатилась и до России. Помню, что Лимонов жаловался, что в письмах в редакцию «Лимонки» нацболы больше пишут о книгах Эволы, чем о реальной жизни. Хотя Э. Л. и сам в свое время увлекался его творчеством, и в его публицистике 80 - 90-х годов это весьма заметно (неприязнь демократии, народопоклонства и либерализма, культ мужественности). А интервью журналу «Элементы» Лимонов рассказывал, что Эволу он открыл для себя в Америке, при этом особое впечатление на него произвела книга «Оседлать тигра» (Лимонов, 1993, с. 51). В чем же причина такой популярности среди русских нонконформистов мыслителя, умершего в 1974 году и ранее в нашем отечестве почти никому не известного?

Ален де Бенуа в своей работе, посвященной политическим взглядам Эволы, замечает, что такие работы Черного Барона, как «Ориентации» или «Люди и руины» притягательны уже для нескольких поколений читателей, хотя их появление связано с сугубо конкретными обстоятельствами. На мой взгляд, их притягательность объясняется тем, что в них Эвола описал те тенденции развития цивилизации, которые во время их создания либо развертывались, либо находились еще в зародыше, а в наши дни получили полное развитие. Это феминизация, гомосексуальная революция, торжество разнообразных «шариковых» и «швондеров», деградация языка и искусства, одержимость идеей равенства. В книге «Лук и булава» Эвола даже предсказал, что недалек тот день, когда президентом Америки станет чернокожий (Эвола, 2009, с. 62). В плане умения уловить и провести четкий анализ этих тенденций Эвола схож с нашим соотечественником Константином Леонтьевым. Вот Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин и Мао оказались плохими пророками, и их тексты в наши дни читают разве что величайшие энтузиасты или ученые, даже несмотря на то, что у первых двух работы написаны на высоком интеллектуальном уровне. Где вот только предсказанное Марксом «абсолютное обнищание пролетариата»? (Эвола, 2005, с. 56). Современный «пролетариат» часто живет на уровне, о котором буржуа, современники Маркса, не могли и мечтать. Наша народолюбивая оппозиция хоть и обожает ныть о какой-то нищете, но дорогие россияне в целом живут не так уж и плохо. Русские славянофилы, Хомяков-Аксаков, как и француз де Местр тоже мало кому интересны, а каких-нибудь Чернышевского с Герценым вообще никто не вспоминает. А вот Эвола и Леонтьев до сих пор пользуются популярностью. Думается, что причина здесь не в том, что Эвола только что-то выявил, разоблачил и предсказал. В конце концов, у него много работ, имеющих «вневременное» значение: «Йога могущества», «Мистерия Грааля», «Герметическая традиция», «Доктрина пробуждения», «Даосизм».

Причина живучести «эволомании» в том, что Эвола, как Толкиен, создает свою вселенную, так привлекательную для молодых романтиков, где царствует то, что можно окрестить выражением «эпидемия силы». В плане стиля Эвола выглядит выигрышнее по сравнению с Рене Геноном, хотя это чисто мои субъективные впечатления. Стиль Генона очень сухой и спокойный, что выдает в нем математика по образованию. Стиль же Эволы более яркий и эмоциональный (см., особенно, самое начало «Языческого империализма»). И хотя Генон мне лично ближе и своим образом жизни, и выбором веры, но большее удовольствие я все же получаю при чтении Эволы. Еще Эвола интересен тем, что на протяжении всего своего пути он менялся, оставаясь при этом самим собой. Эвола дадаистского периода это не то, что Эвола-языческий империалист, Эвола-языческий империалист весьма отличен от Эволы-«человека среди руин» и тем более Эволы-«оседлавшего тигра».

Ален де Бенуа замечает, что Эвола как политический мыслитель с трудом может быть отнесен к кому-либо идеологическому течению. Де Бенуа сопоставляет взгляды Эволы с воззрениями традиционных монархистов, консерваторов, представителей различных течений Консервативной революции в Германии, и оказывается, что при сходности некоторых моментов Черный Барон оказывается чуждым буквально всем. Он – настоящий «чужой среди своих». Правда, это не мешает увлекаться творчеством Эволы и носителям банальных штампов. Вот, например, переводчиком многих трудов Эволы на русский язык является Виктория Ванюшкина (Эвола, 2005; Эвола, 2007; Эвола, 2009), за это ей большое спасибо. Но у меня, конечно, вызвало удивление, когда на ее странице на сайте «Русский национализм» я обнаружил статью ее же авторства, прославляющую примитивных наци-скинхедов: http://nationalism.org/vvv/skinheads.htm Эвола, конечно, никоим образом не мог быть «антифа» либерального толка, но и с бонхедами он вряд ли захотел иметь что-то общее, да и они с ним тоже. Кстати, в свое время публикации Эволы в журнале «Ля Торре» («Башня») вызвали самую бурную негативную реакцию со стороны боевиков итальянской фашистской партии из пролетарской и гангстерской среды, которых так презирал Барон, и одно время его жизни угрожала вполне реальная опасность, из-за чего к нему были приставлены телохранители (Эвола, 2009, с. 16, 18). Так «Шариковы справа» оказались ничуть не лучше, чем «Шариковы слева».

Что же отличает Эволу от обыденных национал-патриотов, будь ли то итальянских, германских или русских, и одновременно, пусть и отчасти, сближает его с левыми радикалами и нонконформистами.

Во-первых, Эвола однозначно противник любого национализма. Но он атакует национализм, конечно, не с позиций мифических «общечеловеческих ценностей», а потому что справедливо видит в нем сентиментальную, «женскую», модернистскую и буржуазную идеологию, берущую свое начало из идей 1789 года. «Современное восприятие «родины» и «нации» как политических мифов и коллективных идейных сил было практически неведомо традиционному миру. В том мире под «национальностью» понимали исключительно принадлежность к определенному этническому племени и расе, каковые представляли собой некоторую натуралистическую данность, не имеющие того специфического политического значения, которое это понятие должно было приобрести в современном национализме» (Эвола, 2009, с. 367 – 368). Националистическая идеология в угоду фикции игнорирует естественные различия между людьми, пусть и принадлежащими к одной и той же «нации». Вот у нас некоторые бубнят, как мантру: «русские, русские». Но если мы присмотримся повнимательнее, то обнаружим среди тех, кого можно обозначить словом «русские», самых различных людей, от самых замечательных до самых отвратительных. Есть много русских, которые и общаться-то никогда не будут и не смогут. Например, русский эволианец скорее найдет общую тему для разговора с итальянскими и французскими эволианцами, нежели чем со своими соплеменниками - выпускниками ПТУ, все интересы которых – выпить «огненной воды» и подраться в переулке. Не только национализм, но и патриотизм вызывал неприязнь Черного Барона. Ему бы понравилось словечко из интернетовского жаргона «быдлопатриотизм»: «в патриотическом пафосе всегда есть нечто коллективистское: он пронизан тем, что называют «стадным чувством» (Эвола, 2007, с. 289). Также Эвола противник народопоклонства, он активно развенчивает еще один миф – миф о народе не только как об источнике власти, но и какой-то мудрости. Мы-то помним, как этот хвалимый и жалеемый оппозицией народ вполне искренне голосовал за Ельцина в 1991 году, видимо, рассчитывая, что «сникерсы» сами начнут падать на голову, как манна небесная. И как в 1996 году тот же народ, обработанный газетой «Не дай бог», опять-таки шел голосовать за полумертвого Бориса Николаевича. Демагогическим представлениям о «нации» и «народе» он противопоставляет своей идеал одухотворенного Идеей Государства, и в этом он весьма сходен с русскими евразийцами. Так, князь Трубецкой писал об «идее-правительнице» и идеократичсеком государстве (Пути Евразии, 1992, с. 20 - 22). Согласно же Эволе, «государство – это первичный по сравнению с нацией, народом и «обществом» элемент. Оно (…) определяется преимущественно на основе идеи, а не натуралистических и договорных факторов» (Эвола, 2007, с. 361). Крайне важно также проповедуемое Эволой представление об Ордене, членство в котором не связано как-либо с этнической принадлежностью. И, несмотря на модные в наши время разговоры о «различиях менталитетов», опыт рыцарских орденов, янычар или современного французского Иностранного легиона показывает, что люди самого разного этнического происхождения, но объединенные общими задачами и общим духом, могут формировать великолепные организации и первоклассные воинские подразделения. Принадлежность к одной духовной расе, в данном случае, расе воинов, оказывается важнее, чем принадлежность к биологической расе, «нации», государству или землячеству.

Во-вторых, Эвола далек от какой-либо ксенофобии, и он полностью следует совету Заратустры «бежать от ближних и любить дальних» (Ницше, 1994, с. 85). В своей автобиографической книге «Путь киновари» он пишет, что «воспитывался … на отрицании общей культуры и расхожего образа мышления того народа, к которому … принадлежал, т. е. итальянцев…если все это и повлияло на меня, то только в сугубо негативной форме: все это вызвало у меня глубочайший внутренний протест» (Эвола, 1994, с. 153). Если Россия ассоциируется с матрешками и балалайками, то Италия – с гондолами и мандолинами, барон презирал такую лубочную Италию (Эвола, 2007, с. 351). Эвола никогда не сочинял национал-патриотических баек об «итальянской душе» или «особом пути Италии», скорее, он презирал своих соотечественников, когда писал о том, что фашизм тщетно пытался привить им качества, которыми они практически не обладали, а именно «дисциплину и любовь к дисциплине» (Эвола, 2007, с. 311). Клеймит он и ренегатство партийцев: «большинство вчерашних фашистов отреклось от своих убеждений, без малейшего стыда оправдывая свое членство в партии конформистскими и оппортунистическими соображениями или временным помешательством» (Эвола, 2007, с. 348). Кстати, русский монархист Иван Солоневич думал точно также, когда писал о «трагическом утописте» Муссолини, которые безуспешно пытался привить макаронникам воинские добродетели древних римлян (Солоневич, 2005, с. 133). Зато Эвола восхищался восточными людьми: арабами, японцами, тибетцами, изучал Тантру, суфизм, йогу, даосизм (правда, зато у него заметна неприязнь к представителям африканской расы и латиноамериканским мулатам). Вот Черный Барон пишет о Тибете: «Тибет не имел ни малейшего намерения подражать пути, избранному западными странами. Он сохранил в неприкосновенности свои традиционные структуры и считался страной, где в большем количестве, чем где-то бы то ни было, остались индивиды и группы, поддерживающие контакт со сверхъестественными и божественными силами» (Эвола, 2009, с. 354). Морально Эвола всецело на стороне народов Востока. В работе «Критика фашизма: взгляд справа» он пишет: «Белые» не смогли противопоставить этим народам ничего, кроме своей технической цивилизации, материального и организационного превосходства, а также христианства с его странной претензией на единственно верное или по крайней мере величайшее учение» (Эвола, 2007, с. 340). Возмущение Эволы вызывает то, что процесс деградации, захвативший Европу, затрагивает и страны Азии: «большинство неевропейских народов сбросило «колониальное» иго лишь для того, чтобы подвергнутся еще худшей форме колониализма: экономической эксплуатации со стороны иностранного капитала. Практически отрекшись от своих вековых традиций, эти народы приняли западный образ жизни. Капитулировав перед псевдо-цивилизацией, они имитируют социальные, политические и идеологические формы белых народов, утратив всякие высшие стремления, в результате чего все «развитие» сводится к пародического копированию «белого» государства» (Эвола, 2007, с. 341). И еще: «если говорить об Исламе, то существование в нем инициатических центров (суфизм) неоспоримо, но даже их наличие не помешало арабским странам «развиваться» в антитрадиционном, прогрессистском и модернистском направлении, со всеми неизбежно вытекающими из этого последствиями». Если Эвола и критикует Маркузе за его надежды на Третий мир, то только потому, что он считает эти надежды тщетными, объективно же он оказывается с Маркузе и прочими Новыми Левыми по одну сторону баррикад. А в «Метафизике пола» Эвола делает высказывание, которые совершенно не нравится тем, кто одержим борьбой с «расовым смешением». Он пишет: «если европеец ищет себе цветную женщину или какую-нибудь туземку, то бессознательно он стремиться оживить в себе примордиальный женский образ, не искаженный цивилизацией» (Эвола, 1996, с. 288). В тоже время Черный Барон обрушивается на хваленых потомков викингов: «…такие народы, как шведы, норвежцы или голландцы по сей день сохранили высокий уровень расовой (даже «нордической») чистоты, но внутренне они практически угасли, духовно выродились и утратили прежние достоинства» (Эвола, с. 394). Доживи Эвола до наших дней, он вряд ли был среди тех, кто борется против миграции восточных людей в Европу или призывает запретить строительство мечетей. В то же время он наверняка бы не примкнул и к левакам. Ведь если леваки борятся за права мигрантов из стран Азии и Африки, то одновременно они нападают на «патриархию, сексизм и гомофобию», в большей степени свойственные как раз этим мигрантам, нежели чем современным европейцам. И такая позиция поддержки сил традиционного Юга против модернистского Севера была бы наиболее последовательной. Подобную позицию занимал и другой знаменитый барон. Речь идет, как Вы уже догадались, о Романе Федоровиче Унгерне фон Штернберге, мечтавшем о вторжении азиатских армий в Европу. Проживи Эвола еще немного, и он приветствовал бы исламское возрождение, также как это сделал Эрнст Юнгер: http://www.nb-info.ru/revolt/juenger310808.htm

Хотя, конечно, Эвола не всегда был последователен, и в его текстах все же можно встретить упоминания о «дикарях» и «низших расах». А вот его друг Мирча Элиаде своими научными исследованиями убедительно показал, что культура так называемых «дикарей» является не менее богатой и интересной, чем то, чем гордятся просвещенные европейцы.

В-третьих, Эвола – сторонник индивидуализма. Всю свою жизнь Черный Барон хотел отличаться от плебса, по отношению к которому он никогда не скрывал неприязни. Им всегда руководило желание не быть таким, «как другие». В особенности эти тенденции проявились в самом начале его пути и на его завершающем этапе. В двадцатых годах юный Юлиус Эвола исповедовал «абсолютный индивидуализм». Двигаясь в этом направлении, он доходит до солипсизма. Этот индивидуализм, который Эвола пропагандировал во время своего дадаистского периода, носит прежде всего черты влияния немецкого идеализма, учения Ницше и индивидуалистического анархизма Макса Штирнера. В период зрелости Эвола эгалитарному индивидуализму противопоставляет его аристократическую версию. Поэтому если в более поздних работах Эвола и нападает на «индивидуализм», речь идет исключительно об обывательском индивидуализме маленьких людей. В книге «Языческий империализм» он обвиняет либералов в том, что их индивидуализм носит непоследовательный характер, ибо они не желают его «в полной мере», а, напротив, делают достоянием «общества» и «человечества». В «Людях и руинах» Эвола замечает, что в противодействии стремлению к уравниловке «те же индивидуализм и анархизм, несомненно, по своему правы и имеют менее вырожденческий характер» (Эвола, 2007, с. 42). В Третьем рейхе ему не нравилось то, что из-за трудовой повинности девушки из аристократических семей были вынуждены находиться рядом с тамошними колхозницами и пэтэушницами (Эвола, 2007, с. 384).

Надо отметить, что Черный Барон и жил так, как он проповедовал. Он гордился, что всегда жил «чуждым профессиональной, сентиментальной и семейной рутине» («Путь киновари»). В одном из тайных записок об Эволе, составленных в рамках Аненербе, сообщении, датированном 31 августа 1938 года и адресованном Гиммлеру, упоминаются его «крайний» и «абсолютный индивидуализм». Надо понимать, что позиция Эволы является единственно приемлемой для нонконформистов, живущих в современном обществе, ибо быть коллективистом в наших условиях означает либо раствориться среди офисного планктона, либо, что не лучше, стать «своим парнем» для какой-нибудь группы алкоголиков-сантехников. Другое дело, что индивидуализм, на мой взгляд, может быть только переходной стадией, позволяющей вырваться из того свинарника, в котором нам выпало несчастье жить. Застряв на этой стадии, мы рискуем так и ограничиться ярким, но бесплодным бунтарством одиночки, наподобие героя романа «Человек-невидимка». Вопрос же о том, «к какой банде примкнуть», каждый из нас должен решать самостоятельно.

В-четвертых, самой поразительной чертой, отличающей Эволу от «правой среды», одержимой демографической тематикой («вымирание нации», «с каждым годом все больше черных») и мелкобуржуазным ханжеством в духе «семейных ценностей», является его неприязнь к семейному образу жизни и даже к деторождению. Такую позицию Ален де Бенуа называет «антинаталистской». Чтобы узнать, что такое «антинатализм», Вы можете заглянуть в Википедию (и обнаружить, сколько известных людей были сторонниками этого самого антинатализма). Эвола нападает на «безвкусную буржуазную риторику по поводу детей, культа детей и желания иметь детей» (Эвола, 2007, с. 223). Этим он весьма бы понравился сторонникам новомодного движения child-free, появление которого вызвало шок в зацикленной на мещанских добродетелях Америке. Эвола восстает против мнения, что «инстинкт размножения» является основой эротизма и ссылается на мнение Клагеса, указывающего, что было бы пошлостью представить, например, Тристана и Изольду или Ромео и Джульету в ситуации хэппи энда с выводком детишек (Эвола, 1996, с. 41, 43). Своим единомышленникам он рекомендует если не полное воздержание, то отказ от семейной жизни: «Для революционно-консервативного движения сопротивления важно следующее: нам нужны люди, свободные от буржуазных сентиментальных комплексов и готовые исполнить свой долг в любой момент; для них «семейные обязанности» почти равнозначны предательству; желательно, чтобы они были sine impedimentis, ничем ни связаны, чтобы ничто не ограничивало их возможности свободно распоряжаться собой. Так, в древности существовали Ордена, для членов которых безбрачие было обязательным» (Эвола, 2007, с. 223 – 233). Еще раньше в тексте Эвола выступает за ограничение рождаемости из социально-экономических соображений: «Перенаселение обостряет проблему безработицы, точно также как неизбежная (вследствие их детерминизма) интенсификация производственных процессов в свою очередь ведет к усилению экономической одержимости, дальнейшему закабалению человека, сокращению свободного пространства, ограничению свободы передвижения в современных городах, которые, как гниющие трупы, кишат людскими букашками, порождениями «массовой цивилизации» (Эвола, 2007, с. 219). Одним из «наиболее существенных недостатков» фашизма он считает «государственное вмешательство в личную жизнь» в рамках кампании по повышению рождаемости и в духе «пуританской системы демохристианского типа» (Эвола, 2007, с. 294 - 295). Но свой антинатализм Эвола обосновывал не только рациональными доводами, он прямо выводится из его метафизической концепции, враждебной «природе» и «женскому началу». Как отмечает Ален де Бенуа, в критике со стороны Эволы «натурализма» и «плоти», как и в его нападках на «абсурдность произведения на свет потомства» нетрудно обнаружить «гностическую» тенденцию, характерную для маркионитов или катаров (Эвола вообще по духе скорее гностик, а вовсе не неоязычник, как некоторые считают). Конечно, опасения Эволы перед «половодьем рождаемости» в наши времена утратили актуальность, потому что сейчас рождаемость резко и радикально снижается почти у всех народов, желающие могут обратится к статистике. Но сама позиция Черного Барона, заключающаяся в неприятии обывательщины, сохраняет значение и поныне.

Интересно отметить, что в нашей стране также с недавних пор стали активно пропагандироваться «семейные ценности» в духе американских республиканцев, хотя еще Н. Бердяев в своей работе «Русская идея» писал, что русские менее семейственный народ, чем народы Запада и вообще чужды мещанства. Такого же мнения насчет слабой семейственности русских придерживался и Константин Леонтьев. Понятно, что когда «семейные ценности» становятся темой государственной пропаганды, это означает, что что-то в этой сфере не в порядке. Подобное наблюдалось в Древнем Риме в эпоху Августа, который безуспешно хотел вернуть погрязших в гедонизме римских граждан к «простым и суровым нравам предков».

В-пятых, для Эволы, как и для Новых Левых характерна яростная критика потребительства и того, что он называет «одержимости экономикой». Всяким поборникам свободного рынка он вообще отказывает в праве называться правыми: «Настоящие правые и правые в экономическом смысле не только не схожи между собой, но и прямо противоположны друг другу» (Эвола, 2007, с.270). Одновременно он встает на стороне тех, кто выступает против беспредельного увеличения ВВП и бесконечного повышения «уровня жизни»: «Некоторые «протестующие» выдвигают вполне справедливое требование «переоценки» потребностей, в том числе, в смысле снижения паразитических искусственно создаваемых потребностей, а также ограничения и, условно говоря, обуздания производственных процессов». Эвола говорит об «отсутствии всякого смысла в социализированном, рационализированном и материалистическом существовании» (Эвола, 2007, с. 286). Сейчас в своей стране мы можем наблюдать ту же самую одержимость производством и потреблением, слово «модернизация» звучит повсюду, а профессиональные «защитники народа», вопящие об «обездоленных россиянах», видимо, подразумевают, что каждая бабка должна жить во дворце и иметь свой персональный самолет. Однако Эвола при это указывает, что обуздать взбесившегося монстра смогут не леваки-бунтари, а мощная государственная власть: «Однако сделать что-либо в этом отношении в атмосфере демократии и мнимого либерализма совершенно невозможно. Как мы уже говорили, экономика перестанет быть «судьбой» в марксистском понимании только в случае ее обуздания и подчинения силам верховной власти и авторитета, то есть чисто политическим силам. О том же говорил Освальд Шпенглер, рассматривая конечную стадию цикла цивилизации» (Эвола, 2007, с. 245). Вообще, история показала то, что Эвола был прав, критикуя бунтарей-леваков 60 - 70-х годов: их движение не уничтожило Систему, а было адаптировано ею и только сделало ее еще более отвратительной.

Высмеивал Эвола и претензии технократов на разрешение экономичексих проблем. Например, для 60-70-х годов был характерен дикий ажиотаж вокруг космических исследований. Многие всерьез считали, что пройдет совсем немного времени, и «на Марсе будут яблони цвести». А вот Эвола оказался более трезвомыслящим. В книге «Лук и булава» он писал: «..только недалекий человек может позволить одурачить себя тем играм для взрослых детей, которые представляют собой космические исследования» (Эвола, 2009, с. 278). И действительно, пилотируемая космонавтика так и не получила серьезного развития в силу того, что она лишена практической отдачи и в большей степени является порождением великодержавной гонки за престижем. Если бы не так, то почему полеты американцев на Луну так и не имели продолжения? Другое дело – запуски спутников на околоземную орбиту, но они никогда не вызывали того интереса, как полеты космонавтов. Впрочем, у нас до сих пор остаются недалекие фантазеры вроде Максима Калашникова, испытывающего поистине подростковый восторг перед «ракетами» и «машинками».

Итак, подведем итоги. Чем Эвола как однозначно «правый» мыслитель интересен и оригинален? Во-первых, критика национализма и патриотизма, во-вторых, неприятие ксенофобии и «любовь к дальним», в-третьих, крайний индивидуализм, в-четвертых, гностический антинатализм, в-пятых, неприятие потребительского общества, «одержимости экономикой» и технократии. То, что эти моменты зачастую сближают его с левыми радикалами, вовсе не должно вызывать удивления. Часто левые радикалы оказываются более архаичными и традиционными, чем правые, достаточно вспомнить национал-большевизм советской эпохи (так и не получивший, к сожалению, со стороны Эволы должной оценки), северокорейское чучхе или перуанское движение «Сендеро Луминосо».

Библиография

Иванов – Иванов А. Жан Тириар продолжает борьбу // Атеней. - № 6.

Лимонов, 1993 – Эдуард Лимонов: «Я люблю «шампанских гениев» // Элементы - № 4.

Ницше, 1994 – Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Стихотворения. – М.: Прогресс, 1994.

Пути Евразии, 1992 - Пути Евразии. Русская интеллигенция и судьбы России. – М.: Русская книга, 1992.

Солоневич 2005 - Солоневич И. Л. Народная монархия. – М.: Римис, 2005.

Эвола, 1991 – Эвола Ю. Мистерия Грааля // Милый Ангел. - № 1. – С. 32 – 52.

Эвола, 1994 – Эвола Ю. Языческий империализм. – М.: Арктогея, 1994.

Эвола, 1996 – Эвола Ю. Метафизика пола. — М.: Беловодье, 1996.

Эвола 1997 – Эвола Ю. Йога могущества // Конец света. Эсхатология и традиция. – М.: Арктогея, 1997 - С. 110 – 137.

Эвола, 2005 – Эвола Ю. Оседлать тигра. — С-Пб.: Владимир Даль, 2005.

Эвола, 2007 – Эвола Ю. Люди и руины. Критика фашизма: взгляд справа. — М.: АСТ, 2007

Эвола, 2009 – Эвола Ю. Лук и булава. — С-Пб.: Владимир Даль, 2009

Эвола, 2010 – Эвола Ю. Герметическая традиция. — Москва-Воронеж: TERRA FOLIATA, 2010



(На главную страницу) (Стань другом НБ-Портала!) (Обсудить на форуме)

Rambler's Top100 ЧИСТЫЙ ИНТЕРНЕТ - logoSlovo.RU