[На главную страницу НБ-Портала] [О проекте] [НБ-идеология] [Фотоархив] [НБ-Арт] [Музыка]


«КОНСЕРВАТИВНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ»: КРИТИКА МИФА

 

Часть 2

 

III

Разноголосица усиливается, если переходишь от негативных к позитивным исходным точкам Консервативной революции. Давайте начнем с понятия «национализм», которое Курт Зонтхаймер избрал в качестве заглавия для своего обзора различных групп Веймарских правых (Зонтхаймер 1968, с.113). Если понимать под национализмом ту специфически присущую новому времени политическую религию, в которой принадлежность к нации считается вышей ценностью для внутреннего мира личности (Альтер 1985, с.14), то это ни к кому так точнее не подходит, как к Меллеру ван ден Бруку. Консервативное контр-движение, которое Меллер хотел противопоставить либеральной революции, представлялось прежде всего в образе осознания нации самой себя, как соборное и надпартийное движение, которое ставит «идею нации выше любой другой идеи, в том числе и монархической» (1938, с.174-175). Под нацией Меллер понимает не нечто чисто биологическую, и также не чисто государственно-политическую величину, но совершенно в гердеровском смысле нечто нравственное и метафизическое: сообщество, обладающее общими ценностями. «Жизнь в сознании своей принадлежности к нации означает жизнь в сознании ее ценностей. Национальные консерваторы стремятся к поддержанию этих ценностей: через сохранение этих передаваемых из поколения в поколение ценностей, насколько они поддерживают в нации способность к росту и через принятие всех новых ценностей, насколько они увеличивают жизненную силу нации» (1938, с.235, 231-232). О каких ценностях речь идет в случае немецкой культуры, Меллер так и не сумел сказать. Однако он обратил этот недостаток в достоинство, вменяя немецкому национализму задачу, выявить в истории и представить самые важные ценности, «чтобы сделать для нации ясным, что ей принадлежит, так как это является немецким и это является ценностью: история немцев: (1938, с.243). Его парадоксальная формула, что надо быть консерватором, чтобы создавать вещи, чтобы создавать вещи, которые заслуживают того, чтобы их оберегать (1938, с.202), получает отсюда свое оправдание. Не соответствует взглядам Меллера утверждение, что он якобы отверг все ценности и превозносил чистый нигилизм (Штерн 1986, т.2, с.242, 318).

К националистическому лагерю может также быть причислен Карл Шмитт, когда он в 1923 году считал, «что более яркий миф лежит в сфере национального» (1969, с.88). Конечно, Шмитт не был националистом в вышеуказанном смысле, нация все же ни в коем случае не являлась для него высшей ценностью. На его взгляд, нация формируется до и сверх всех ценностных отношений в экзистенциальном акте: чтобы утвердить выражение воли народа, его особенное бытие в сфере политического. Хотя нация таким образом сводится к агрегатному состоянию народа и превращается, следовательно, в производную величину, в представлениях Шмита она занимала все же явно более высокое место, чем народ. А именно народ, который не существовал как нация, был «только относящимся к какой-либо этнической или культурной сфере, но вовсе не существующим в политическом смысле объединением людей» (1970, с.79), которое постоянно находится в опасности через отказ от политического самоутверждения подчиниться превосходящей воле к господству. В качестве объекта для рассмотрения как историка, так и юриста народ для Шмита был настолько интересен, насколько он являлся «благодаря логическому самосознанию индивидуализировавшимся народом», то есть насколько он конституировал себя как нация (1970, с.231). Этот конституирующий акт происходил через определение «друга» и «врага», через волеизъявление, которое происходит ни из решений каких-либо одиночек, ни из заданных естественным правом норм, но несет свое оправдание исключительно в самом себе. Если это решение однажды было сделано, то оно обладает безусловным преимуществом по отношению ко всем прочим ориентациям. Когда нация как субъект насильственного переворота, ведущего к установлению конституции, выступает против абсолютного монарха и устраняет его абсолютизм, то она точно также абсолютно занимает его место. Абсолютизм продолжает в данном случае существовать с неизменной, даже с увеличивающейся силой, так как народ в политическом плане отождествляется теперь сам с собой в своем государстве» (1970, с.51).

Значительно более мягкой была позиция по отношению к национальному вопросу в «Таткрайсе». Правда, Церер превозносил возрождение национального чувства и совершенно в меллеровском духе говорил о пролетарской нации (Ди Тат 1929-1930, 11, с.646; 1932-1933, с.200). Но тем не менее, он не считал нацию высшей ценностью, но только признавал ее в качестве одного из трех моментов, их которых формируется народная воля. Как воплощение утверждающей и активной воли народа она сегодня важнее, чем первый элемент (религия), чье значение уменьшается благодаря секуляризацию, но все же она не так важна, как третий элемент, общественная жизнь; «единство общественных сил», которое является «сегодня более значимым фактором и иногда основой и источником обоих остальных элементов».

Поэтому Церер отверг представление Шмитта о доминации национального мифа. Значение придавалось не тому, чтобы не делать акцент на национальном, а его соединению с социальным как доминирующей силой — ситуация, которую «Тат», как известно, наряду со Шлейхером полагали возможным осуществить в образе союза между национал-социалистическим движением и профсоюзами (1932-1933, I, с.382-383, 389, о концепции союза, предложенной Шляйхером, см. Шильдт, 1981).

Напротив, дистанцию по отношению к национализму сохраняли   Шпенглер и, в начале тридцатых годов, также Юнгер. В шпенглеровской концепции истории нациям хоть и отводится значимое место, но все же на стадии, которая для Запада является уже пройденной: стадии культуры. Только находящиеся на этой стадии народы, которые управляемы идеей, были для Шпенглера нациями; но стадия культуры подошла на Западе к концу около 1800 года (1973, с.761; 1924, с.22). Поэтому, современный национализм не заслуживает внимания. Он представляет собой феномен цивилизации, «рационалистический и романтический идеал, это камешек в огород подверженной процессу атомизации и нивелировки массы, «бесформенной и лишенной структуры, не имеющей ни целей, ни вождей». Вне  зависимости от этого, какую окраску приобретал этот национализм, либеральную или демократическую, он являлся феноменом упадка, предварительной ступенью грядущего цезаризма, одному которому принадлежит будущее.

Эпоха национализма подошла к концу и «национализм в его нынешнем виде исчезнет... Судьба, когда-то заключенная в многозначительных формах и великих традициях, будет творить историю в образе лишенной формы власти одного. И вновь встают легионы Цезаря» (1933, 25-26, 140, 165).

Вторая часть этого прогноза не была принята Эрнстом Юнгером; однако он также придерживался мнения, что национальное государство представляет изжившее себя явление. Сам будучи еще в двадцатых годах ярым националистом (2), в 1932 году он видел в национализме не больше, чем фразу, которая, подобно социализму, берет начало из либеральной идеологии. Установленные повсюду после мировой войны национальные демократии казались ему феноменом переходного состояния, «которому не достает формы и поэтому и настоящего порядка», реализация националистической идеологии вызвало в самой Европе продвижение мелкобуржуазного, шовинистического типа человека, а за ее пределами — эмансипацию «цветных» народов, которая подрывает господствующее положение старых национальных государств (1932, с. 240-242). Будущее принадлежит вовсе не экспансии государств-наций, так как национализм скорее укрепляет границы и вырывает разделяющие рвы, кроме того, национальное государство не в состоянии мобилизовать технику, которая по своей сути не является принадлежностью какой-либо нации и приспособленным к ее нуждам средством (1932, с.167). Грядущему рабочему государству будет присуща тенденция к имперской и планетарной экспансии. Чтобы следовать этой тенденции, национальные государства и национальные империи обязаны «привести себя в то новое состояние, которое находит свое выражение в органической конструкции ландшафта» (1932, с.290). Еще остается недосказанным то, намного ли больше будет означать эта органическая конструкция, чем contradictio in adiecto. Несомненно, что «Рабочий» не является документом революционного национализма.

Еще более негативную позицию, чем Шпенглер и Юнгер, которые все же признавали за национальным государством определенную переходную функцию, выражали Фрайер и Юнг. Согласно Фрайеру, в понятии «нация» заключена «сплошная ложь индустриального общества, и во всех углах и концах виднеется девятнадцатый век»; с его границами, его застывшей наличностью и привязанностью к унаследованной территории национальное государство фальсифицирует государственное мышление. «Эту идею надо сокрушить до основания» (1931, с.50, 65). Эдгар Юнг, который еще в первом издании своего «Господства неполноценных» (1927) высказывался за «новый национализм», во втором издании (1929) отказался не только от этой идеи, но и от национализма вообще. Национализм является порождением романского мышления, абстрактного и неорганического, и поэтому он изначально чужд немецкому мышлению. Он берет начало из свойственного французам обожествления государства, являясь «каким-то искусственным новоделом, но не самобытным и неосознанным явлением», кроме того, он носит экспансионистский и империалистических характер и ведет к эгоистичной политике. Юнг, напротив, сознательно отказывается от западной идеи национального государства и погружается в размышления об интернациональной миссии немецкого народа, перед которым стоит задача «спасти от гибели пространство западной культура», стать «носителями новой христианизации и установить на место анархии духовное, общественное и политическое единство» (1930), с.114-117). О политической форме, которая должна придти на смену национальному государству, рейхе, в дальнейшем еще пойдет речь. Но сначала мы должны еще раз прояснить понятие, которое как у Фрайера, так и у Юнга выступает в качестве подлинного антипода нации: народ.

 

IV

Понятие «народ» у Юнга на первый взгляд напоминает представления Гердера. Народ, как мы узнаем, представляет собой «самую сильную метафизическую связь отдельных людей», индивидуализацию Бога, «самостоятельную, наполненную духом сущность, которая только частично отражается в каждом человеке» (1930, 118, 132). Как у Гердера каждый народ представляется как живой организм, как явление сакрального, которое заслуживает внимания и почета, у Юнга он изначально духовное понятие, коллективная личность, земной сосуд, «который объемлет божественное и нравственное содержание» (1930, с.127). В этом религиозно-метафизическом дискурсе отсутствуют расистские аргументы или аргументы в духе фелькиш, и, таким образом, совершенно закономерно, что Юнг отвергает расовое учение, как биологическое и материалистическое заблуждение и обвиняет его в отрицании духа и свободы.

То, что влияние идеологии фелькиш не прошло мимо него, свидетельствуют уже несколько строк ниже, в которых Юнг настаивает «на факте существования полноценных и неполноценных рас» и определяет требование защиты расы как «вполне приемлемое соображение» для политической жизни. Хотя Юнг отвергает идею градации в наделении гражданскими правами в зависимости от состояния расового здоровья и критикует антисемитизм как политику, в основе которого лежит чувство вражды, он наполняет понятие «народ» такими сильными коннотациями в духе фелькиш, что границы становятся почти эфемерными. Нельзя отрицать, говорит он, что расовые взаимосвязи народов оказывали влияние на их историческое развитие; «одним из факторов упадка» античных культур было расовое разложение». И если сегодня почти повсюду раздается призыв к поддержанию расовой чистоты и взращиванию элиты, «то это также одна из сторон борьбы между неполноценностью и породистостью» (1930, с.120-121). Если Мелер, имея в виду Юнга, говорил о более сдержанной и имевшей более ясную направленность сущности младоконсерваторов, в то время как фелькиш присуща туманная мистика крови, явно мимо его ушей прошло следующее предложение: «Следует предпринять лучше сегодня, чем завтра, мероприятия к развитию расово полноценных частей немецкого народа и к уничтожению неполноценного слоя (1930, с.126; Меллер 1989, т. 1, с.141).

Юнг не был единственным консервативным революционером, который пошел на уступки идейному богатству фелькиш. Подобные тенденции можно найти у Макса Гильдеберта Бема, который, как и Юнгер, признавал сомнительность расовых учений, но тем не менее предупреждал от того, чтобы «оставить без внимания здоровое и, прежде всего, касаемо народа, теоретически важное зерно этих воззрений и течений» (1932), с.17-23); также эти тенденции можно найти у Вильгельма Штапеля, для которого нравственный императив получает свое внутреннее призвание из биологического состояния сообщества (1932, с.223); или Эрнста Никиша, который в своих одержимых атаках на романское засилье в Германии вновь и вновь обращался к германской праоснове немецкого бытия,  не боясь при этом  сближаться с «Мифом 20 века» Розенберга (1930, с.19-20; Зауерманн 1984, с.116, 215-220, 230, 243). Даже «Тат», члены которого в духе идеалистической традиции говорили о душе народа и заклинали общность веры и воли немецкого народа, ценил в новом национальном чувстве прежде всего его фелькиш-ориентацию, которая заставила считаться «в первый раз после ограничения вильгельмовской эры снова со всей немецкой нацией, в чьих жилах течет немецкая кровь и которая говорит на немецком языке» (1932-1933, т.1, с.370, 1929-1930, т.1, 565, 646). Хотя расистские и антисемитские лозунги в идеологии «Таткрайса» не занимали центрального, основополагающего места, они все же появлялись, например, когда Фрид превозносил единство расы как основание для нового, имеющего национальное сознание народа, или когда недвусмысленно заявлялось, что евреи не принадлежат к новой народной общности (1930-1931, т.2, с.868, Фрицше 1976, с.152-153).

Поднять идею народа до уровня ключевого пункта политической теории, не обременив ее элементами фелькиш — этот трюк до 1933 года удался только Хансу Фрайеру. Он считал народ не биологическим феноменом, а целиком результатом исторической диалектики: омассовления общества, которое повлек за собой индустриальный капитализм, а также социальной политики, которая из искусственного мира индустриального общества создала жизненное пространство для человека. Через радикальное уничтожение досовременного мира, через социализацию пролетариата и признание его классовых интересов возник народ, как «новое образование, с собственной волей и собственным правом», которое по определению призвано овладеть государством и техникой. Фрайер отказывается дать более точное определение этому новому субъекту, вернее он явно воздерживается от какой-либо попытки наполнить эту идею народа содержанием и через это намертво привязать ее. «Каждая партия, которая утверждает, что она уже охватила собой народ или обещает полностью представлять его интересы, лжет... Невозможно находящему в процессе становления народу навязать какие-либо «народные принципы», предопределить его «структуру» или иначе предвосхитить его «социологию» (3). Также как радикальные левые отказывались руководить процессом становления революционного субьекта, так и Фрайер отвергает a priori возможность какой-либо дефиниции: «Революционный принцип, который присущ нашей эпохе, по своей сути лишен структуры, порядка, надстройки. Напротив, он есть чистая энергия, чистый прорыв, чистый процесс. Вопрос, какую форму он примет, когда достигнет цели своего движения, не только фальшивый, но и малодушный. Так как как раз дело в том, что новый принцип рискует остаться активным нечто вроде диалектики настоящего, а значит чистой движущей силой; в противном случае он никогда не начнет действовать (Фрайер 1931, с.53).

Народ как активное ничто — таков был вклад Фрайера в надвигающуюся революцию справа. Если выражаемое так часто и большей частью несправедливо подозрение касательно Консервативной революции в нигилизме и соответствует где-либо действительности, то это именно здесь.

Напротив, подчиненную роль или вообще никакой роли идея народа не играет у Меллера ван ден Брука, Шпенглера, Шмитта и Юнгера. Правда, последний говорил здесь и там о «деятельной породе» как о собственно расе, но он делает ударение на том, «что раса внутри рабочего ландшафта не имеет ничего общего с идеями биологического расизма» (1932, с.145). О народе в «Рабочем» речь идет едва ли либо только эпизодически. Шпенглер не менее решительно, чем Юнгер, отвергал дарвинистское (как он полагал) расовое учение и в историческом процессе отводил народу только второстепенное значение (1973, с.755, 1933, с.157). Народы выступают у него не субъектами истории, а ее последствиями. «Все великие исторические события вызывались не народами, но, напротив, сами сперва вызывают народы к существованию» (1973, с.754). Также Шмитта народ интересовал только тогда, когда он определил своих врагов и друзей. Но в этот момент он оказывался уже в сфере политического и был более не чисто народом, а нацией (1970, с.79, 231). Наконец, для Меллера народ обладал, пожалуй, определенным значением, так как его чистое убывание и пребывание оказывало влияние на жизненное пространство и историческую динамику, и все же он оценивался исключительно в терминах количества. В качественном отношении народ для Меллера был не намного более чем неопределенной биологической основой, которая только благодаря духу получала форму и значение. Хотя Меллер вполне был способен эксплуатировать чувство ненависти, испытываемое расистами и антисемитами (4), для его мышления оно не играло никакой основополагающей роли; его альфой и омегой была, напротив, нация как сообщество, имеющее общие ценности, чья идентичность проистекала только из сознания. Итак, что касается идеи народа, мы также можем констатировать, что представители «Консервативной революции» были далеки от единой точки зрения.

 

Стефан Бройер,

перевод с немецкого

Андрея Игнатьева

 

 


(На главную страницу) (Стань другом НБ-Портала!) (Обсудить на форуме)

Rambler's Top100