ГЕНДРИК ДЕ МАН: ЕВРОПЕЙСКИЙ НОНКОНФОРМИСТ В ПОИСКАХ ТРЕТЬЕГО ПУТИ

Часть 2 (окончание).

Давайте сейчас конкретно посмотрим, что в плане предусматривалось для Бельгии. Исходя из констатации того факта, на который мы уже ясно сделали акцент, что реформизм потерпел тотальную неудачу, де Ман пытался показать, как следствия этой неудачи отразились на реальном положении рабочего класса на легкодоступном примере: примере «национального пирога». Реформизм, который еще и сегодня продолжает свои бесчинства, хотел бы, чтобы рабочие получили бы большую часть пирога. Кризис же с каждым днем сужает размер пирога. Итак, согласно де Ману, следует испечь более большой пирог. Для этого, конечно, требуются структурные (и следовательно, революционные) преобразования, о преобразованиях, которые имеют своей целью только раздел уже существующего, речи не идет. Пространство, на котором будут идти эти преобразования, должны быть ограничены рамками национального государства – а не туманного «интернационала». Интересы всего общества должны были встать на место классовых интересов. Чтобы такой план был претворен в жизнь, достижение его целей должно быть связано с точными календарными сроками. Осуществление шло в соответствии с заданным темпом, что позволило бы преодолеть случайность, само собой разумеется, эти условия требовали бы ipso facto сильное государство. На этом основании противники заклеймили де Мана как замаскировавшегося фашиста, при этом оставалось без внимания, что фашизм стремится к укреплению государства законодательным путем, в то время как «планизм» де Мана желает сильной исполнительной власти при сохранении контрольных полномочий парламента. В остальном «планизм» имеет своей целью защиту национальных интересов против банков и крупных концернов. В глазах де Мана «планизм» является бастионом против наступления фашизма, так как он основан на изучении и анализе корней этого фашизма. Профессиональные политики, являющиеся сторонниками немецкой социал-демократии, были не в состоянии понять, как работают социальные механизмы во время больших экономических кризисов: нежелание среднего класса опускаться до уровня пролетариата. Если оно хочет выжить, социалистическое движение должно устранить это «отвращение к пролетаризации» и предложить программу, которая была бы действенной для всего населения, т.е. для всех классов, которые чувствовали бы угрозу со стороны больших кризисов. В Бельгии такая политика могла бы пользоваться поддержкой не только профсоюзов, но и всего левого крыла партии, возглавляемого Паулем-Генри Шпаком. Благодаря этой поддержке со стороны крайне левых план мог бы предстать как свежий и динамичный. В 1934 году де Ман стремился к созданию единого «Front du Travail» («Трудового фронта»), который бы объединил как социалистические, так и христианско-демократические профсоюзы и рабочих. Но все же тогдашняя зияющая идеологическая бездна помешала де Ману отыскать необходимую прочную поддержку вне своей партии, которая была необходима для осуществления его проектов. Несмотря на современную, целеустремленную и профессионально ведущуюся пропаганду, которая использовала методы воздействия на психологию масс (отсюда определенное сходство с национал-социализмом), эта нехватка поддержки повлекла за собой фиаско. Чтобы иметь возможность создать правительство, де Ман оказался вынужденным сотрудничать со своими политическими противниками и идти на уступки. Прежде всего был положен под сукно проект национализации банков. Но это был краеугольный камень всего плана! Расстроенному де Ману стало ясно, что его план никогда не может быть реализован в парламентских рамках.

Де Ман не предусматривал никаких институционных реформ, которых было бы достаточно, чтобы подвести необходимый базис под его экономическую плановую концепцию. Он только хотел придать совету министров пять комиссаров, чтобы расширить компетенцию исполнительных органов власти. Главе правительства Паулю Ван Зееланду полностью удалось обезвредить ту бомбу, которую собой представлял этот план. Де Ман, бывший между тем заместителем председателя партии, был министром, который не мог приводить никакие реформы! Шпак между прочим тоже стал министром – что обрадовало и успокоило крайне левых. Социалистическая партия раскололась по вопросам, которые собственно были незначительны для будущего страны: поддержка или нейтралитет в отношении испанской республики, нейтралитет Бельгии или союз с Францией. Уже в 1935 году де Ман рекомендовал по всем этим вопросам полный нейтралитет. Его отношения с Вандервельде ухудшились, так как их тогдашние мнения по этим вопросам разошлись. Только Шпак высказывался в пользу бельгийского нейтралитета и нападал на «платонический» интернационализм.

Хотя де Ман и Ван Зееланд заседали в одном и том же правительстве и хотели преодолеть экономический кризис через технократически используемый дирижизм, между ними легла глубокая пропасть. Теперь фламандские левые активисты, которые смыкались с социалистической партией, обвиняли де Мана в «технократизме». После всеобщего распространения тезисов Хабермаса, Маркузе и Фромма этот упрек стал выдвигаться сплошь и рядом, почти столь же распространенный, как и обвинения в фашизме, только с современной поправкой. Для этих строго «метаполитически» мыслящих левых де Ман и Ван Зееланд начали эру технократизма в Бельгии. Американец Джеймс Бурнхам говорил о «правлении менеджеров», о «революции менеджеров», которая в США произошла в ходе «Нового курса» Рузвельта. Согласно Бурнхаму, «менеджеры» полностью вытеснили старую властную элиту, состоящую из интеллектуалов и адвокатов, и это произошло как в национал-социалистическом государстве, так и в советской системе и в странах либеральной демократии. Эти менеджеры не являются и политиками традиционного типа. И все же де Ман помышлял о концепции европейского значения, основополагающими идеями которой (как и у Вернера Зомбарта) были гуманизм и этика, распространяемые с аскетической волей и образом мышления, граничащими с «прусским социализмом» а ля Бебель. Ван Зееланд думал со своей стороны об американской модели. В сфере общественной этики де Ман отдавал преимущество творчеству и труду рабочих, ремесленников, крестьян или мелких предпринимателей. Ван Зееланду же казались самой важной роль финасистов и банков. Итак, де Ман оставался на национальных позициях. Воззрения же Ван Зееланда свидетельствовали об его интернационализме, чьей Меккой был Вашингтон. Но без сомнения оба они, каждый своим путем, толковали Кейнса и хотели претворить его идеи в жизнь. План породил огромную волну надежд в среде трудящихся в Бельгии. Эта была надежда на более справедливое общество, в котором каждый бы имел свою долю. А как этот план был воспринят за границей?

В Голландии тезисы де Мана уже в 1930 году оказали сильное влияние на Социал-демократическую Рабочую партию. Во Франции в 1934 году Поль Дежарди предоставил в распоряжение де Мана аббатство Понтиньи, где бы он мог изложить свои тезисы. Эта международаня встреча в Понтиньи стала отправной точкой, из которой идеи де Мана могли освещать всю Европу. С 1929 года французское социалистическое движение, казалось, было ввергнуто в двойной кризис: экономический и политический. Левым не удалось благодаря своим успехам на выборах в 1932 году сокрушить власть капитала. К тому же партия очень сильно страдала из-за внутренних разногласий между «неос» (Марсель Дуо), «археос» и «аттентистами», которые заняли выжидательную позицию. Среди всех этих направлений существовала группа «конструктивной революции», которая опубликовала труды де Мана во Франции. По мнению исполняющего обязанности председателя бельгийской Рабочей партии, эта группа была менее идеологически бестолкова, чем остальное, и поэтому более способна распространять его идеи в несоциалистических кругах.

В сентябре 1934 года де Ман изложил свои тезисы на коллоквиуме в аббатстве Понтиньи. Суть этих тезисов может быть наглядно представлена в форме противоречия: старая детерминистская установка против политики воли (волюнтаризма). В этих четырнадцати тезисах де Ман констатировал, что капитализм дошел до своего предела и разоблачал господство финансового капитала над промышленным. В своих трех тезисах он подчеркивал, что марксистский детерминизм является симметричной копией капиталистического детерминизма, так как оба являются «детерминизмом невидимой руки». Как в этой статье было уже не раз упомянуто, волюнтаризм, это осознанное или неосознанное наследие Ницше, по мнению самого ревностного сторонника планирования, был предназначен для того, чтобы устранить детерминизм, унаследованный марксизмом из 19 века. Возможно, этот переход от детерминизма к волюнтаризму представляет собой главный отличительный признак первого десятилетия двадцатого столетия. Вследствие краха фашизма в 1945 году этот волюнтаризм пережил новое рождение в среде левого студенчества в 1967-70 гг. В 1934 году тезисы де Мана были триумфально встречены в Париже. К числу самых ранних сторонников его волюнтаристского, героического и мистического социализма наряду с Лефрансом и Дуо следует причислить таких людей как Бертран де Жевенель и Тьерри Молнье. Идеями де Мана были инфильтрованы все французские группировки, которые искали Третий путь. Если даже не учитывать перебежчиков из социалистических профсоюзов СФИО, таких как Дуо и его друзья, идеи плановости успешно позднее выражались персоналистским христианским журналом «Эсприт» Эммануэля Мунье, более молодыми традиционалистами всех возможных оттенков, например, корпоративистами и журналом «Орде нуво» или редакцией многопланового журнала «Лём нуво» Жоржа Родити, так же как недолгое время выходившим еженедельным изданием «Лют де джен». В этом созвездии можно отыскать, без устойчивой взаимосвязи, имена Дени де Руже, Александра Марка, Жана Лакро, будущего министра де Голля Мишеля Дебри, сторонников Сореля Пьера Андре, Пьера Дрю ля Рошеля, Роббера Маржолина, Альфреда Фабре-Люка и.тд. Уже в 1935 году Родити восхвалял де Голля. Бертран де Жевенель окончательно отошел от де Мана и зянял радикальную позицию, до войны и во время войны впав в технократический фашизм, пока он, лишившись иллюзий и разочарованный, не включился в деятельность французской группы «Футуриблес». Идеи плановости встретили во Франции такой сильный отзвук, что следует не ограничиваться изучением их влияния и последствиями для становления французского фашизма (Деа создал на базе несоциалистической ПСДФ фашистскую объединенную партию РНП в 1941 году), целая книга была бы необходима, чтобы сделать полный обзор нонконформного мира идей во Франции 30-х годов, так как лидеры всех нонконформистских течений изучали идеи де Мана.

А что же происходило в Германии? По мнению француза А. Дофина-Мёнье, тезисы де Мана можно было бы сравнить с тезисами Ратенау. Несмотря на то высокое положение, которое он занимал в мире промышленности, финансов и техники, Ратенау в своих трудах нападал на «механизированный мир», который «обуян фанатизмом бездушного обожествления науки». И все же в книгах де Мана нет ни слова о Ратенау. В «Тройной революции» Ратенау прибегает к острой критике либерализма и одновременно рассматривает марксизм как неподходящее учение для того, чтобы встретить новые времена. Для Ратенау, как позднее и для де Мана, предпосылкой ipse facto была реформа государства. Дофин-Мёнье, напротив, подтверждает, что де Ман весьма во многом обязан Ратенау. Не пятилетние планы Сталина вдохновляли, итак, лидера бельгийских социалистов, но проекты Ратенау. Но все же в выступлениях в Полоньи де Ман нападал на «культурный пессимизм» Ратенау. Механизация (американизация) весьма беспокоила Ратенау. Де Ман, конечно, думал о духовной силе отдельной личности. Он учил об энергии, как в сфере спорта, так в интеллектуальной сфере, и твердо верил в подсознательные возможности своих учеников. Почему он никогда не упоминал Ратенау? Возможно, потому что социалист де Ман не хотел лезть в один окоп с крупным капиталистом Ратенау.

После того как он занимал в трудное время должность министра финансов, де Ман все еще больше разочаровался в механизмах парламентской системы. В 1936 году, по случаю выборов в Брюсселе, все партии образовали фронт, чтобы воспрепятствовать массовому прохождению в парламент рексистов Дегрелля.

Кардинал фон Рой не остановился перед тем, чтобы проповедовать в церквях, что голосование за Дегрелля будет смертным грехом. Без этого вмешательства многочисленные католики отдали бы свои голоса Дегреллю. В то же время фламандские националисты и коммунисты удвоили количество своих мест. Стареющий Вандервельде сердился на де Мана и Шпака. На его взгляд, оба «планиста» предали святое дело испанских республиканцев, выступая за строгий нейтралитет в этой святой войне. Финансовые скандалы сотрясали католические и либеральные партии – к великой радости рексистов. В это сложное время де Ман регулярно встречался с королем Леопольдом III. Между обоими зародилась настоящая мужская дружба. Оба поставили пессимистический диагноз будущему парламентской демократии и ее коррумпированности. В 1937 году Леопольд III высказал пожелание, чтобы де Ман занял должность премьер-министра.

После бесконечных мытарств де Ман вновь стал министром финансов. Во Фландрии де Ман нашел восторженных сторонников среди молодых лидеров партии, среди которых был Мишель Томелен. Вместе с ним «молодые бойцы социалистической гвардии» принимали участие во всех фламандских национальных праздниках, например, в Гульденшпорендаге (11 июля), который напоминает о поражении, нанесенном в 1302 году французским рыцарям ремесленниками Брюгге и Лепера.

Таким образом, одно крыло партии оказалось на прямой дороге к восприятию националистической идеологии.

В 1938 году де Ман радовался заключению Мюнхенского договора. Для парижской газеты «L?oeuvre» он написал серию статей, пропагандирующих мир. С согласия короля он объездил все европейские страны, прежде всего те, которые заключили пакт в Осло (Бенелюкс и Скандинавия). В числе его самых внимательных слушателей были норвежский министр Кот и французский писатель Жюль Ромен. Последний посоветовал ему встретится в Берлине с дипломатом-франкофилом Отто Абецом. Однако все же де Ману не были гарантированы переговоры ни с Риббентропом, ни с Гитлером. В Италии он встречался с министром иностранных дел Чиано, который заявил ему, что Италия только ищет удобного предлога и необходимых союзников, чтобы окончательно поквитаться с Францией. К этому времени де Ман окончательно пришел к выводу, что державы Оси не хотят проведения европейской мирной конференции.

В конце 1938 года умер «папа» Вандервельде. Де Ман был избран лидером партии, так как у него одного было достаточно авторитета и энергии, чтобы занять эту должность.

Воинствующий антифашизм руководителей партии низшего звена де Ман считал «проявлением консерватизма»! Для него такая позиция была отказом от правильного понимания и решения стоящих проблем. В сентябре 1939 года де Ман стал министром без портфеля в правительстве, которое приготовилось к самому худшему. Во Фландрии его идеи распространялись через замечательный журнал «Leiding», который, к сожалению, не мог прочесть Штернхелль. Этот журнал выступал за бескомпромиссный нейтралитет, имея за собой двойное пацифистское наследие: Социалистического Интернационала и фламандского национализма. Сторонники последнего в 20-х годах резко отвергли франко-бельгийский военный договор. Один из их самых любимых лозунгов был: «Ни одной капли фламандской крови за Францию!» По их мнению, было бы бессмысленно стараться увидеть в только что разгоревшемся конфликте проявление антагонизма между фашизмом и антифашизмом. Военный авторитарный режим в Польше находился в союзе с французской и английской демократиями; Соединенные Штаты и Италия оставались нейтральными. Салазаровская Португалия и Турция Кемаля Ататюрка заключили договор с Францией и Англией. Положение невозможно было представить в черно-белых тонах. Об этом де Ман писал во время «Drole de Guerre», «странной войны», растянувшейся с сентября 1939 года по май 1940 года. Социалистами, как он писал, овладевали то антифашистские побуждения, то антикапиталистические чувства: ничто в их памяти не смогло изгладить катастрофических последствий Версальского договора! Де Ман придерживался той же самой точки зрения, что и в 1919-1923 годах: разжигание войны является безответственным делом. Писаки, которые желают европейской резни, как он писал в «Leiding», само собой разумеется уклоняться от мобилизации, они не рискуют оставить после себя вдов и сирот.

В мае 1940 года немецкие войска вторглись в Бельгию, избрав себе более легкий путь на Париж. Де Ман почти сразу же встал на сторону короля, который попросил его обеспечить безопасность его матери – королевы Елизаветы, урожденной Виттельсбах и вдовы Альберта I. Между тем французские войска не оказали никакого серьезного сопротивления. Бельгийская армия взорвала мосты – настолько ее весьма ограниченные возможности позволили ей избежать неминуемой опасности быть отрезанной и подвергнуться атакам пикирующих бомбардировщиков.

Дороги были заполнены тысячами беженцев. Чтобы избежать ужасной резни, король решил капитулировать и остался в захваченной стране вместе со своими солдатами. Французский министр Поль Рейно и парижская пресса осыпали монарха ругательствами, обзывали его предателем, чтобы перед собственной общественностью оправдать поражение французской армии. По мнению Рейно, у Леопольда III было два плохих советника: генерал Ван Овершретен и де Ман. Население со своей стороны радовалось концу войны. Многие солдаты вернулись домой. Депутаты парламента были во Франции, и народ считал их «дезертирами». В Бельгии было введено военное управление во главе с генералом от инфантерии Александром фон Фалькенхаузеном, целями которого были только мир и порядок. Все осталось по-прежнему.

В довоенное время были весьма сильно распространены настроения в пользу нейтралитета. Большая часть депутатов придерживалась тезиса о невмешательстве в случае франко-германского конфликта. Даже кардинал фон Рой согласия, что было бы «преступлением ввергать нацию в пучину войны», Также и правые, авторитарные партии, такие как национальная фламанская VNV (Vlaams Nationaal Verbond), валлонское рексистское движение Леона Дегрелля, монархическая «Ligue pour L?Independence» или VERDINASO (Verbond van Dietsche Nationaal-Solidaristen) Йори ван Северена выступали за строгий нейтралитет. Коммунисты, шокированные заключением в августе 1939 года пакта о ненападении между СССР и Германией, находились в некоторой растерянности, но волей-неволей в конце концов все же подчинились указаниям из Кремля, находившегося тогда в союзе с германским рейхом.

Социалисты сохраняли молчание, придерживаясь мнения, что нейтралитет будет меньшим злом. И все же они не хотели отказываться от моральной солидарности с демократиями, ведущими войну против нацизма. Во Фландрии, как и в Валлонии собирали подписи за нейтралитет. Среди подписавшихся были имена Роберта Пуле (в 1945 году он был заочно приговорен к смерти), историка Поля Колина (в 1943 году был убит членами Сопротивления), журналиста Поля Эртена, эссеиста Пьера Дайе (рексистское движение), Лео Мулена и Раймона де Беккера. С фламандской стороны проявили себя Виктор Лееман (VNV), Франс Дел (VNV, 1945 году бежал во Францию) и поэт и аббат Кирилл Верше. В Люттихе еще больше людей подписалось под обращением с противоположным требованием солидарности с Францией. Среди подписавших его был и бывший соратник де Мана Луи де Брукер. В салоне супругов Диди в Брюсселе стали проводится регулярные конференции, где получали слово те, кто выступали за нейтралитет (среди них был и де Ман). Во время войны Эдуард и Люсьен Диди были одними из учредителей знаменитых «Editions de la Toison d?Оr», которые распространяли идеи «консервативной революции» в Бельгии. Такие настроения касательно политики и идеологии царили в Брюсселе. Немецкое вторжение шокировало общественное мнение, которое до сих пор полагало (как и генерал Овершретен), что французы первыми вступят в Бельгию, чтобы достичь границ Рурской области и оказать помощь Польше. Поэтому в октябре 1939 года две трети бельгийских вооруженных сил было сконцентрировано на юге страны.

После капитуляции Франции и перемирия отправленный в отставку с правительственной должности де Ман думал, что настало время констатировать: эпоха либерализма закончилась и Гитлер объединил Европу. Начиная с этого времени нельзя было больше замалчивать «социальную революцию в Германии» (а именно так называли ее в Западной Европе). Поэтому де Ман требовал от членов рабочей партии признать факт немецкой победы, продолжить экономическую деятельность социалистических организаций, но при этом считать партию окончательно утратившей свою политическую роль. По его мнению, национал-социализм в значительной степени разрушил перегородки между классами. Манифест де Мана обладал равным образом авторитарным характером, все же он хотел объединить всех бельгийцев под властью короля. Наконец, де Ман намеревался в условиях немецкой оккупации установить политическую систему, из которой были бы исключены все бывшие парламентарии, министры и политики.

Эта переориентация не была одобрена партией: там вовсе не считали, что рабочая партия потеряла значение. Де Ман не отважился принять в рассмотрение такую перспективу. И начиная с этого времени, он стал чужаком в рядах своей собственной организации. В будущем он станет «одиноким всадником» (cavalier seul), как он позднее озаглавит французское издание своей автобиографии. И все же он не стал национал-социалистом: он только хотел избежать того, чтобы правые, и прежде всего, клерикалы не смогли захватить власть в стране благодаря коллаборционизму. Единственной уступкой де Мана гитлеровской идеологии в манифесте 1940 года был была ссылка на «защиту расы». Если мы говорили об уступке, то потому, что во всех работах де Мана нет ни одного намека на расизм и антисемитизм. Годами позднее он писал, что он не перешел в лоно национал-социализма, так как он слишком хорошо знал этот режим, будучи свидетелем его прихода к власти в 1933 году и пытаясь бороться с ним.

«Мы должны быть постоянно на стороне человечности против войны – социалистическая политика и политика мира не могут находится на службе у того, кто развязывает войны». К этому добавилось и то, что, по мнению де Мана, национал-социализм не соответствует бельгийскому менталитету, аскету де Ману остался чуждым чрезмерный пыл национал-социалистов. Этим обстоятельством можно было объяснить его сильное неприятие энтузиаста Дегрелля.

Конечно, некоторое молодые социалисты стали коллаборционистами, среди них Эдгар Дельво. Эти молодые люди верили в политическую смерть рабочей партии. «Манифест воинствующих социалистов», воззвание де Мана к активистам социалистического движения, датируется 28 июня 1940 года. 31 июля была основана «Всеобщая конференция труда Бельгии» (Confederation generale du Travail de Belgique, CGTB ). 22 ноября является официальной датой рождения «Союза работников физического и умственного труда», который представлял собой попытку объединить под одной крышей все бельгийские профсоюзы. В этом органе Дельво выполнял важные функции. Это были рамки, в которых должны были действовать оставшиеся верными основным идеям де Мана старые товарищи, которые решились на сотрудничество с немцами. После войны Дельво опубликовал три книги, в которых он объяснял причины своего выбора. В довоенное время Дельво благодаря регулярно проходившим беседам с профессором Виктором Лееманом познакомился с идеями Вернера Зомбарта, Карла Шмидта и Ганса Фрайера. Первый из этих трех немецких мыслителей указывал на важность национального фактора в социалистическом движении в каждой стране. Карл Шмидт произвел на него меньшее впечатление. Здесь проходит различие между католиком Лееманом и социалистом Дельво. Ганс Фрайер был тем, кто писал, что марксизм не способен развивать в социалистическом ключе идеал свободы Гегеля в конкретном организационном плане и снова обращается к поверхностным идеям эгалитарной свободы. Взгляды Дельво были близки этой новой социалистической теории, на которую наложило отпечаток гегельянство, и особенно тому идеализму, который доминировал в немецком молодежном движении. Само собой разумеется, Дельво выступал за подлинную народную солидарность и одобрял ставшие классическими речи правых, направление против идей равенства, в которых он – не слишком несправедливо – видел проявление классового эгоизма. Крепкая дружба объединила Дельво с лидером VNV Штафом де Клерком. Дельво считал, что его призванием является создать единое движение для всего фламандского народа. Впрочем, подобное движение должно было возникнуть также и в Валлонии. Де Ман, хотел, конечно, единого движения для всего королевства под покровительством короля, в то время как Дельво и де Клерк считали существование монархии излишним. Преемник де Клерка, Элиас, считал де Мана лишенным корней странником по миру. Со своей стороны, де Ман полагал, что культ родной земли, присущий фелькиш, лишен всякого смысла.

Когда вынужден был наблюдать, как коллаборционисты проводят линию на федерализацию страны, вместо того чтобы поддерживать монархию и сохранять старое бельгийское национальное государство, де Ман решил уехать в Савойю.

Отныне коллаборционисты ориентировались на пангерманские образцы и на СС, работая над созданием двух фольксгау, которые возглавлялись бы двумя фольксфюрерами: пангерманистом Жефом ван де Виелем, лидером организации Dexlag (Германо-фламандское трудовое сообщество) и валлоном Леоном Дегреллем, политическим руководителем «Легиона Валлония». Эта новая ориентация не нравилась многочисленным консервативно мыслящим сторонникам монархии, прежде всего, тем, которые перед войной состояли в «Национальном Легионе» Поля Хурнета, движении, которое взывало то к наследию Морраса, то к Муссолини. Так как это движение было лояльно королю, оно выступало против национал-сепаратизма. Его сторонники большей частью перешли к вооруженному сопротивлению. Так Бельгия в 1943-44 гг. пережила гражданскую войну, которую «верные королю фашисты» вели безжалостную войну против «национал-социалистов», которые мыслили понятиями федерализма и хотели силой добиться возврата бывших «австрийских Нидерландов» в лоно рейха. Начиная с 1941 года к сопротивлению примкнули коммунисты, что еще более ухудшило ситуацию.

Уже осенью 1941 года де Ман де Ман остановился в Савойе, где посвятил себя написанию исторических и автобиографических книг. Он отстранился от происходящего и сделал первый набросок «Au dela du Nationalisme» («По ту сторону национализма»), книги, которая в 1946 году увидела свет в Генте и которая ознаменовала его окончательный разрыв с фашистским соблазном – факт, который Штернхелль мог бы и подчеркнуть. Был ли де Ман разочарован тем, как развивалась ситуация? Сожалел ли он о германском вторжении в СССР и предвидел ли его ужасные последствия для Рейха? Сетовал ли он, что коллаборционисты афишировали себя только как антикоммунисты, что де Ман считал неадекватным и устаревшим, все же сам марксизм был уже устаревшим? В то время как можно ответить «да» на первые из этих вопросов, оказывается очень трудно правильно ответить на остальные. Они остаются исторической загадкой. В своей работе «По ту сторону национализма» де Ман положительно отзывается о разновидности супранационального «функционализма», который граничит с гуманистической идеологией единого мира. Он также видел, что Европа постоянно уступает Вашингтону и Москве. Благодаря своей искренней дружбе с Гансом Оперхтом, председателем швейцарской Социалистической партии, де Ман в 1944 году осел в Швейцарии. Между тем бельгийский военный суд приговорил его к 20 годам заключения и конфискации всего имущества. Большая политическая карьера имела печальный конец.

Шпак же в 1940 году отправился в Лондон, после того как он напрасно пытался выхлопотать себе должность у немецких оккупационных властей в будущей администрации Бельгии. Судьба жестоко разлучила обоих людей: Шпак в 1944 году вернулся в Брюссель, после того как британская армия Монтгомери вступили в город. Следует учесть, что в глубине своего сердца он сохранял симпатию к де Ману. Так, например, в 1957 году в Генте в рамках «Recontres Internationales» он издал блестящий реферат на тему «Европа и ее объединение», при этом он особенно ссылался на «функционализм».

Перед тем как отправится в Савойю, де Ман в Париже встретился с Эрнстом Юнгером. На него произвели благоприятное впечатление фрагменты дневника «Сады и улицы». Автор «Мраморных утесов» привлекал его особенно благодаря своей проницательности и простого реалистичного стиля. В своих воспоминаниях де Ман пишет, что он охотно бы имел Эрнста Юнгера как унтер-офицера под своим командованием или как начальника и командира или даже как противника.

Во время его пребывания в Швейцарии де Ман снова женился и принялся за написание своего последнего, очень своеобразного труда, который на немецком вышел под заглавием «Омассовление и упадок культуры». Речь идет о социологической работе, которая сильно резонирует антропологическому пессимизму культурного консерватизма (Шпенглер, Ортега-и-Гассет). Дельво пишет, что в этой работе де Ман неузнаваемо преобразился: ни в одной строчке нельзя отыскать жизненную силу и оптимизм бывшего вождя социалистов. Об «Омассовлении и культурном упадке» следовало бы написать отдельную статью, что вышло бы за рамки этого исследования. 20 июня 1953 года маленький автомобиль де Мана столкнулся с поездом. Гендрик де Ман погиб мгновенно. В Бельгии власть предержащие вздохнули спокойно: его голос никогда не зазвучит снова.

Роберт Стойкерс. Пер. с немецкого Игнатьева Андрея

(На главную страницу) (Обсудить на форуме)

Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru ЧИСТЫЙ ИНТЕРНЕТ - logoSlovo.RU