[На главную страницу НБ-Портала] [О проекте] [НБ-идеология] [Фотоархив] [НБ-Арт] [Музыка]


 ПСИХОЛОГИЯ КОНСПИРАЦИОНИЗМА

 

Ален де Бенуа, перевод с французского Андрея Игнатьева

 

Полагаем, что  читателю известны общие черты конспирационистских теорий или теорий заговора (нем. Verschwӧrungstheorien, англ. conspiracy theories). Речь идет о теориях, интерпретирующих весь ход истории – и особенно современной истории   как результат вмешательства «тёмных сил», действующих скрытым образом для достижения тайных целей. Заговор обычно облекается в иерархическую, пирамидальную форму,  с отделением  друг от друга бессознательно манипулируемых, активных соучастников и самих манипуляторов. Он  нужен, чтобы «властвовать над миром», то есть чтобы контролировать политическую, экономическую и социальную сферы.   Он использует все средства, включая самые презренные и гнусные, чтобы заменить признанные и зримые власти господством высших тайных сил, лишенных всякой легитимности.

Некоторые конспирационистские теории воздерживаются от точного обозначения ответственных за заговор и довольствуются, например, рассказами о «великих посвященных», «гностических течениях» и «высших неизвестных». Большинство, однако, возлагает ответственность на поддающиеся идентификации общности и категории людей, либо приписывая реально существующим организациям и тайным обществам  безмерные амбиции и возможности, либо говоря об объединении одной или другой категории людей в «незримые» ассоциации, имеющие своей целью осуществление заговора. Таков случай хорошо известных теорий «масонского заговора» или еще теорий, опирающихся на «Monita secreta», приписываемых иезуитам, или на мнимые «Протоколы сионских мудрецов». Впрочем, эти теории часто комбинируются между собой, о чем свидетельствует тема «иудеомасонского заговора», делающая из франкмасонства «еврейское изобретение», предназначенное для неевреев: масонство, тайное, но  реально существующее общество, оказывается таким образом сведенным к  вымышленной организации, которая, как предполагается, его контролирует (1). Наконец, в  некоторых случаях теории вставляются одна в другую: евреи, иезуиты, масоны становятся в таком случае не главными ответственными за заговор, но особыми орудиями более обширного круга заговорщиков, которые используют  их для своих целей.

Большинство крупных теорий заговора появляются в современную эпоху, возможно,  такое время их возникновения показательно, хотя можно, конечно, выявить и  более ранние их формы. Они множатся в конце XVII в., непосредственно перед Французской революцией, которая дает им новый толчок. В Италии конспирационистская литература восходит, по меньшей мере, к Калиостро (1743-1795), чьи мнимые «исповеди», опубликованные Церковью, порождили поток книг и брошюр о «масонском заговоре» против трона и алтаря  (2). В Германии Эрнст Август фон Гёххаузен  в 1786 г. ввел в оборот  планы «мирового господства» баварских масонов и иллюминатов в очерке, озаглавленном «Enthuellung des Systems der Weltbuerger-Republik». Для франкоязычного мира самое известное имя это имя аббата Огюстена де Баррюэля,  опубликовавшего в Лондоне в 1797 г. два первых тома своих «Заметках об истории якобинства», в которой он приписывает Революцию совместной деятельности философов Просвещения, франкмасонов и баварских иллюминатов (3). Одновременно Джон Робисон, которого часто называют английским Баррюэлем, воспроизводит тот же самый тезис в работе, которая будет переведена во Франции двумя годами позже (4).

Мы не намерены представлять ни исторический, ни даже типологический анализ конспирационистской литературы. Несколько книг было уже посвящено этому богатому жанру, и неоднократно отмечались такие его черты, как   одержимость и повторяемость  (5).

И напротив, редки авторы, интересовавшиеся психологическими константами, которые обнаруживают теории заговора. Между тем, вполне кажется, что эти теории отсылают к особой интеллектуальной манере, которую интересно  выделить, чтобы отыскать причины их развития и постоянного нового появления. Как пишет Рауль Жирарде в своем очерке о политических мифах, за их бесчисленными нормативными вариациями, все теории заговора обнаруживают «одну и ту же морфологическую конструкцию» (6). Именно эту морфологическую конструкцию мы попытаемся исследовать, по крайней мере, в форме первого  знакомства.

Первое наблюдение, которое можно сделать, заключается в том, что теории заговора, даже хотя они не прекращают говорить о тайных силах, незримых властях, скрытой деятельности и т.д., сами предлагают схему, которая, вместо того чтобы быть непроницаемой, напротив, основывается на чрезвычайной «прозрачности» хода истории. На деле эта схема оказывается сведенной к нечто вроде механической и линейной причинности. События механически производятся скрытыми действующими лицами, манипулирующими людьми, словно стоит нажать на кнопку, чтобы получить желанный результат. По правде говоря, эта характерная черта происходит из самой природы теории. «Свидетельство существования» заговора заключается в его эффективности, и чтобы он был эффективным, надо, чтобы достигнутые следствия соответствовали первоначальным намерениям. Парадоксально, в этих представлениях присутствует некоторый дух рационализма, хотя они происходят от  авторов, зачастую чуждых рационализму. Они говорят о рациональной истории, характеризуемой событиями, которые можно было бы  свести к единственным причинам и умышленным и намеренным актам. Ксавьер Риуа замечает по этому поводу, что, «будучи соткан из парадоксов, конспирационизм присущ людям, которые, с одной стороны, придерживаются истин веры, догматических и недоступных для разума, а с другой, упорствуют в желании сделать историческую реальность совершенно прозрачной, а поведение людей неминуемо логичным» (7).

Тотальный характер заговора делает эту «прозрачность» еще более ирреальной. Обращаясь к революции 1789 г., аббат Баррюэль пишет: «Все, вплоть до самых ужасных ее форм, было предвидено, придумано, продумано, решено, утверждено: все являлось следствием самого низкого злодейства, потому что все было подготовлено и проведено людьми, единственно державшими в руках нити заговоров, которые они давно плели в тайных обществах, сумев избрать и ускорить благоприятные для заговоров процессы». Важное слово здесь это явно «все». Заговорщики не только обладают даром вездесущности («они повсюду»), но они еще и способны контролировать историю по своему усмотрению. Они не только манипулируют людьми, но и выбирают подходящий момент. Они «ускоряют благоприятные процессы», когда пробил час.   Они предвидят развитие событий вплоть до их малейших деталей. Ни поправки на возможную ошибку, ни зоны неопределенности: все было предвидено, все соответствует плану. Все было «срежиссировано».

Стало быть, конспирационистская теория является прежде всего теорией антагонистичной, даже отрицающей случайность и непредвиденные обстоятельства. Типичное выражение, встречающееся в произведениях этого жанра, это как раз формула: «Это неслучайно, если…» Не только любой одновременный случай может быть таким образом истолкован в отношениях причинности, но также  не обойдутся   без паталогических, бредовых форм мышления по аналогии. Именно таким образом аббат Баррюэль объясняет треугольную форму лезвия гильотины, не из-за  наибольшей эффективности острой скошенности, но желанием революционеров придать «республиканскому ножу» форму масонского треугольника. Это неслучайно, утверждает в том же духе лидер черных американских антисемитов Луис Фаррахан, что на обратной стороне долларовой купюры изображен орёл над тринадцатью звёздами (что соответствует тринадцати штатам, объединившимся во время американской Войны за независимость), так как, соединяя эти звезды одна с другой, получаешь…звезду Давида! Рауль Жирарде, со своей стороны, сообщает, что в XIX в. «некоторые антисемитские издания увидели в рытье парижского метрополитена предприятие, связанное с еврейским заговором и имеющее своей целью поставить всю столицу под постоянную угрозу разрушения» (8). Между тем, эта же самая идея снова появляется в недавнее время у некоторых групп русских экстремистов по поводу московского метро, чья сетка, как предполагается, воспроизводит каббалистические знаки. А значит, можно констатировать внезапный возврат темы. Отрицание случая, таким образом, позволяет собрать «доказательства», которые оказываются таковыми лишь посредством переинтерпретации безобидных фактов как «дьявольских знаков», то есть «подписей», подтверждающих для наметанного глаза реальность заговора.

«В этом смысле, добавляет Ксавьер  Риуа, и это другой парадокс, конспирационисты, несмотря на декларируемый ими традиционализм, тем не менее демонстрируют типично современный образ мышления: по примеру великих идеологий они полагают, что историческая реальность целиком поддается дешифровке и исключает то, о чем рассудок не желает слышать: случай, происшествие, исключение» (9).

Отрицание случайности влечет чрезмерную деконтекстуализацию. Если событие не может принадлежать к области непредвиденного, но, напротив, свидетельствует о реальности плана, который можно интерпретировать как нечто противоположное природе, то дело в том, что ход событий подчиняется логике, являющейся для них внешней. Заговор влечет события, но не  затрагивается ни одним из них. Он объясняет историю, но сам остается вне истории. Стало быть, для заговора характерна не только вездесущность, но и надисторичность. В крайнем случае, он существует во все времена и во всех местах: история, которой манипулируют заговорщики, представляет собой лишь реализацию разработанного вне ее проекта. Заметим по этому поводу, что масонство, приписывая себе мифическое происхождение, восходящее с строительству Соломонова храма, если не ко временам Адама и Евы, могло косвенно содействовать мнению, что заговор, двигателем которого оно является, существовал целые века: в Германии в 1778 г. доминиканец Людвиг Грайнеман из  Ахена без колебаний утверждал, что евреи, ответственные за смерть Христа, были франкмасонами, что Ирод и Понтий Пилат основывали масонские ложи и что Иуда, перед тем как предать Иисуса, сам вступил в ложу!

Конечно, теории заговора обладают, прежде всего, объяснительной функцией. Они имеют своей целью сделать ясным то, что на первый взгляд  не доступно пониманию. Французская революция, прозвучавшая как удар грома для европейских монархий, как раз воспринималась множеством современников как событие сколь потрясающее, столь и непостижимое. Как было возможно, что «естественный порядок» был опрокинут таким образом? Как столько вещей могло измениться полностью за столь малое время? Это не может произойти естественным путем, и еще в меньшей степени по воле случая. И так как зримые причины не кажутся достаточно убедительными, надо, чтобы были причины незримые. Исходя из этого, теории заговора могут предположить свое объяснение. Также дело обстоит в любой период общественного беспорядка, тревоги, страха, в период, когда именно «больше не понимают, что происходит», в период, когда распространяется пессимизм, потому что все кажется находящимся в кризисе. Именно тогда снова возникают одни и те же вопросу. Почему все идет плохо? Почему все, как кажется, затронуто, неисправимым упадком? Почему негативное, как кажется, одерживает верх над тем, что ранее воспринималось как позитивное, естественное, идущее от себя? Надо, чтобы все это зло имело причину. Теории заговора определяют эту причину.

Тезис о заговоре оказывается, в сущности, убедительным. Объясняя на свой манер то, что без него осталось бы «непостижимым», он делает рациональным то, что сбивало с толку, разумным то, что казалось нелогичным. Он придает значение тому, что кажется относящимся к бессмысленному. Одним словом, он делает мир более простым, избавляя его от противоречий. Или иначе, он сводит множество к единству: все разнообразие, вся сложность вещей оказывается освещенным одним-единственным основополагающим фактом. Предполагаемое объяснение становится нечто вроде нити Ариадны, позволяющей выйти из лабиринта. «Объяснение тем более убедительно, - пишет Рауль Жирарде, - чем оно является более всеохватывающим и обладающим образцовой ясностью: все факты, к какой бы области они не принадлежали, оказываются сведенными посредством по-видимому непреклонной логики к одной и той же единственной причине, одновременно элементарной и всемогущей» (10). Таким образом порядок может вернуться посредине беспорядка. Сам хаос оказывается объяснённым. Все становится ясно.

Нет сомнения в том, что успех теорий заговора происходит прежде всего из этого чрезмерного упрощения, которое они предлагают, и вот почему современность, характеризуемая как раз все большим усложнением социальных явлений, представляет для них благоприятную почву. Чем больше мир сложен, тем более радикальное упрощение, предлагаемое теорией, кажется спасительным. Вместо того чтобы их «тотальный» характер порождал законный скептицизм, именно этот характер, напротив, объясняет размах и легкость их распространения.

Благодаря этому видно, в чем заключаются достоинства этого рода теорий. Объясняя, они внушают доверие. Но они позволяют также значительно экономить усилия. Кому охота заниматься множеством исторических, психологических, социологических исследований, чтобы попытаться прояснить сущность событий и природу социального, когда теория заговора позволяет ограничиться единственной причиной?   Заговор «объясняет» все, и напротив, все «свидетельствует» о заговоре: даже множественность последствий является признаком единичности причины. На первый взгляд, все кажется сложным, но как только определили причину, все чудесным образом становится простым; в дальнейших изысканиях нет нужды. В дополнение, теория также наделяет чистой совестью: если дела идут плохо, то за это несут ответственность не социальные факторы, а «тайные силы». В таком случае мы сталкиваемся с классической логикой козла отпущения.

В то же время, вся конспирационистская литература является дискурсом видимости. Она основывается на идее, что реальность есть совершенно нечто иное, что позволено видеть простым смертным. Можно было бы сказать, что конспирационистский дискурс является в высшей степени «платоновским». Он выводит на сцену «пещеру», в которой оказываются заключенными «простаки», и направляет прожектор на «закулисье», где действуют «дирижеры невидимых оркестров». Теория не  может обойтись без этого дуализма. Есть два мира: мир непосредственно видимый, мир повседневной жизни, одновременно видимый, мир повседневной жизни, одновременно обыденный и запутанный, и мир закулисья, который управляет первым миром, «держа в руке нити». Основная тема становится в таком случае темой кодирования и декодирования. Заговорщику, занятому сокрытием своих интриг, соответствует тот, кто разоблачает заговор, потому что он умеет декодировать его проявления. Адепт теории заговора знает, как следует проводить дешифровку. Он знает, как следует «читать» историю человечества, как следует «переводить» то, что наблюдается на поверхности, что следует делать, чтобы обнаружить причину, скрытую за явным событием. Стало быть, событиям не следует уделять первоочередное внимание. Они всегда нечто иное, чем кажутся быть. Они настолько же свидетельства, указания или следы. Простаки могут здесь заблуждаться, адепт теории заговора, со своей стороны, обладает более натренированным и зорким глазом. В сущности, это, словно как если бы он сам участвовал в заговоре. Конечно, он борется с деятельностью великих посвященных, но он не менее посвящен, чем они. А значит, он выставляет себя в роли обладателя знания, находящегося над скрытым знанием тех, против кого он выступает. Удивительная игра зеркал, где просвечивает собственно детективный характер теории, и где проблема происхождения этого знания, которым хвастается «изобретатель» заговора, очевидно никогда не ставится.

Эта тема видимости имеет значение на всех уровнях. Сразу вполне очевидно, что заговорщик вынужден без перерыва лгать, если он хочет, чтобы его предприятие завершилось успехом. Но он лгун, чья ложь отсылает прежде всего к нему самому: скрывая действия, автором которых он является, он поддерживает заблуждение касаемо своей собственной природы. На самом деле, как пишет Георг Зиммель, «глубокая природа всякой лжи, столь конкретной, сколь является ее предмет, это создать заблуждение в отношении того, кто лжёт: так как для лгуна это заключается в том, чтобы скрыть от другого подлинную репрезентацию, которой он обладает. То, что жертва лжеца обладает неверным представлением о вещи, здесь вовсе не исчерпывает специфическую природу лжи – она разделяет это с заблуждением; это скорее факт, что ложь содержится в заблуждении о том, что человек, который лжет, думает в глубине души» (11). Стало быть, заговор продвигается в замаскированной форме. Окружающая его тайна уже, впрочем, свидетельствует об испорченности намерений его участников. (Зиммель: «Если тайна не связана прямо со злом, зло связано с тайной»). Кроме того, заговорщики беспрестанно  меняют свое обличье. Неосязаемые, дьявольски ловкие, не брезгующие никакими средствами, они способны на любые инфильтрации. По примеру упоминаемой некоторыми авторами-традиционалистами «контринициации», они могут даже позволить себе роскошь с виду критиковать самих себя, чтобы сбить с толку своих противников. Исходя из этого, все очевидно становится возможным, включая утверждение, что «Протоколы сионских мудрецов» являются грубой подделкой, изобретенной евреями для дискредитации антисемитов, которые искушаемы верить в «Протоколы»!

Затем видимость проявляется на уровне манипулируемых. «Незримый заговор» как паноптикум Бентама: гигантское агентство по надзору за общественной жизнью. Но есть разница, и она касается масштаба: дело в том, что участники общественной жизни не только не знают, что за ними надзирают, но также они не в курсе, что ими манипулируют. Одна из повторяющихся тем конспирационистской литературы — это как раз описание ликования, которое испытывают заговорщики при мысли о том, что люди оказываются лишь простыми марионетками в их руках. В «Вечном жиде» иезуит, выведенный на сцену Эженем Сю, заявляет: «Каким могуществом мы обладаем! По правде говоря, мной овладевает почти пугающее восхищение при мысли, что до того, как попасть под нашу власть, человек думает, видит, верит, действует по собственному усмотрению […]  и когда он оказывается у нас, через несколько месяцев от человека остается только оболочка: ум, дух, рассудок, совесть, свободная воля, все это парализовано, высушено, атрофировано привычкой к беспрекословному и внушающему страх подчинению ˂˃. В эти тела, лишенные души, молчаливые, хмурые, холодные мы вселяем дух нашего порядка; тотчас же трупы маршируют, смотрят, действуют, машинально исполняют волю, о намерениях которой они, однако, не догадываются, также как рука выполняет самые трудные работы без знания и понимания мысли, которая ее направляет ˂˃» (12). Точно такая же тема всплывает почти на каждой странице «Протоколов», где мы видим, как мнимые «мудрецы Сиона» радуются услужливой наивности гоев и покорности, с которой они выполняют их планы.

Возможно, небезынтересно отметить, что эта тематика не чужда детерминистским теориям: человек полагает себя хозяином самого себя, обладателем свободной воли и субьектом своего собственного существования, в то время как без его ведома он является объектом предопределения, о чьей природе и могуществе ему неизвестно. Однако, здесь не идет речь о метафизическом или биологическом предопределении. Детерминирование не присуще природе человека. Оно представляет собой следствие патологической «суперструктуры», паразитирования, покрывающего социальную ткань. На деле детерминация вытекает из отчуждения, делающего человека чуждым самому себе и обесценивающего «свободу», обладателем которой он себя мнит. Открыть ему глаза на заговор, чьей жертвой он является, равнозначно в таком случае тому, чтобы дать ему возможность возвратить свою сущность.

Тема «ложной видимости» (или «обманчивой видимости») нужна еще, чтобы определить личные качества заговорщиков в той форме, в которой их представляют приверженцы конспирационизма. Заговорщики, конечно, чужды тем, кем они манипулируют, но они действуют в их среде. Они враги рода человеческого, но эти враги живут среди своих жертв без того, чтобы можно было их сразу выявить. Также как на первый взгляд события кажутся лишь тем, чем они являются, заговорщики не обладают внешностью заговорщиков. Они живут среди нас, они похожи на всех. Им присуще дьявольское умение придавать себе внушающее доверие и родное лицо. Короче, они носят маску,  и также как надо расшифровать историю, чтобы обнаружить в ней подтверждение их деятельности, нужно также сорвать с них эту маску. Иными словами, заговорщик это Другой, но он Другой, заимствующий облик Своего. Можно думать, что именно эта черта объясняет (или способствует  объяснению), почему конспирационистские теории столь часто образовываются  вокруг евреев. Что отличает юдофобию от обычного расизма, так это то, что эта фобия не опирается на непосредственную видимость, но скорее на отсутствие видимости. Все юдофобские теории утверждают, что евреи «чужие», даже если они кажутся «как все». Стало быть, их инаковость тем более опасна, чем она не является явной и только опытный глаз может ее различить. Между тем, такова как раз функция «экспертизы», которую приписывают себе адепты конспирационистских теорий: они могут разгадать и читать между строк. Подобно еврею в антисемитских теориях, заговорщик определяется как «внутренний враг», тем более грозный, что он скрывает свою подлинную личность, что он постоянно принимает стратегию Троянского коня. В таком случае хорошо видно, что теория козла отпущения, конспирационистская теория и юдофобия могут взаимно поддерживать друг друга.

Против конспирационистских теорий было выдвинуто много аргументов. На деле, даже не углубляясь во внутреннюю критику (приводимых фактов или документов), одна только внешняя критика позволяет понять, что эти теории с самого начала разрушаются своими предпосылками. Идея гигантского заговора, длящегося на протяжении десятилетий и даже столетий, вводит в игру противоречивые интересы, предполагая, кроме большого количества «манипулируемых», значительное число «манипуляторов», со всей очевидностью наталкиваются на простейшие данные психологии и социологии. Любому известно, что тайна, которую знают более чем два человека, уже не является тайной. Между тем, чем более тайна распространяется, тем больше ее тайный характер смягчается и тем более возрастают риски «утечек». Кроме того, нет нужды быть учеником Адама Фергюсона или Хайека, чтобы допустить, что историческое действие не подчиняется модели линейной причинности. Социология действия показывает нам, что между любым историческим проектом и его реализацией всегда становится эффект «гетеротелии» (Жюль Монеро): будучи раз начатым, действие чаще всего приводит к весьма отличному от ожидаемого результату. Не только история, если она всегда является следствием человеческой деятельности, не всегда вытекает из их воли, но социальное функционирует «кибернетическим» образом: игры и стратегии, поведение агентств, исторические процессы и социальные движения взаимодействуют между собой таким образом, что просто-напросто делает невозможным вмешательство линеарной и моноказуальной логики, тем более действенной, чем она была бы «незримой». Наконец, кажется не очень разумным воображать, что заговорщики являются одновременно достаточно могущественными, чтобы моделировать историю по своему усмотрению, и достаточно глупыми, чтобы явно открыть, как в случае «Протоколов» или «Моnita secreta», свое намерение править миром…

Опыт, тем не менее показывает, что такие аргументы чаще всего не приносят должного эффекта. И это приводит нас к другой характерной черте конспирационистских теорий. Дело в том, что  их невозможно опровергнуть. В  той степени, в которой они претендуют «все» объяснять, эти теории сразу отвергают любое возражение, любой аргумент, который можно было бы им противопоставить, видя в этом либо явное подтверждение «наивности» оппонентов, либо простую уловку заговорщиков, стремящихся помешать собственному разоблачению. Всякое возражение, всякое опровержение в таком случае становится дополнительным доказательством существования заговора. Должным образом инструментализированное отрицание превращается в подтверждение. Иначе говоря, конспирационистские тезисы систематически используют оговорку по Фрейду: отрицание подтверждает симптом (Кто яростно утверждает, что не интересуется вопросами пола, этим же самым подтверждает, насколько он ими одержим). Организация, общность или категория лиц, обвиняемая в том, что стоит в центре заговора, стало быть, оказывается в классической ситуации double bind: если  они признаются, значит, виновны, а если отрицают, то также виновны, и  сверх того, стремятся обмануть свое окружение. Здесь узнаешь психологический приём, присущий процессам ведьм, в современную эпоху заимствованный великими процессами сталинской эпохи,   как Артур Лондон описал их в «Признании». Конспирационистские теории иначе не функционируют. Если говорят, например, что нелогично приписывать одним и тем же заговорщикам противоположные стратегии, то отвечают, что либо что «дирижёр тайного оркестра» стремится отвлечь внимание, порождая мнимые противоречия, либо просто-напросто что эти стратегии противоречивы лишь с виду и что в действительности они стремятся к одной и той же цели. Также, поскольку любое подозрение a priori рассматриваются как виновность, все попытки, которые он предпримет для доказательства своей невиновности, будут иметь единственным следствием усиление подозрения против него.

Стало быть, теория заговора не фальсифицируема в значении, которое Поппер дал этому термину; более  того, невозможно доказать ее ложность, без того чтобы этим же доказать, что она является верной. Отныне лучше понимаешь, что все доказательства, позволяющее утверждать, что «Протоколы сионских мудрецов»  большей частью являются простым плагиатом «Диалога в аду» Мориса Жоли, льют воду на мельницу убежденных в их подлинности, которые из этого сделают вывод, что либо Жоли    сам принадлежал к заговору, либо желание доказать их поддельный характер  показывает в действительности, насколько их подлинность неприятна для тех, кто притворяется, что в них не верит. К тому же распространители «Протоколов» используют часто примечательный аргумент. Он состоит в утверждении, что даже если «Протоколы» не являются подлинными, одно лишь изучение их содержания свидетельствует, до какой степени они являются «правдивыми». Так как правдивость заменяет подлинность, мы приходим к рассуждению по кругу. Сначала существование «еврейского заговора» доказывают при помощи «Протоколов», после чего ценность «Протоколов» доказывают посредством «еврейского заговора»!

Иногда конспирационистские теории называют «параноидальными». Не рискуя углубляться далее в область психиатрии, напомним, что паранойя характеризуется среди прочего логическим построением приступов или делитарных речей. Это прежде всего бред интерпретации, сопровождаемый типичными реакциями недоверия, чрезмерной подозрительности и агрессивности. Параноик всегда стремиться обосновать свои утверждения, но его «доказательства» лишены убедительности по отношению к его речи. Иначе говоря, он видит доказательства там, где их нет. А это и есть черта, которая постоянно обнаруживается в конспирационистской литературе.

Эта «психиатрическая» интерпретация кажется все-таки чуть недостаточной. Без сомнения, следует также принять в расчёт некоторые дополнительные данные. Например, может только вызвать удивление полностью «христианский» характер некоторого числа повторяющихся тем теорий заговора. Впрочем, то, что определенные идеологи  конспирационизма отсылают к христианской тематике, не должно поражать, если известно, что вначале множество этих теорий появилось в католической среде, прежде всего для борьбы с влиянием франкмасонства.

Таким образом, многие теории заговора основываются неявно на идее естественного порядка, на котором заговор паразитировал или который нарушил. В провиденциальной перспективе нужно объяснить, почему Добру противятся, почему намерениям божественного Провидения явно противодействуют силы Зла. Выше уже приводился пример Революции 1789 г., которая воспринималась многими как событие, противоречащее «естественному порядку». С этой точки зрения, Революция не могла иметь естественных причин, причин, отсылающих к порядку вещей. Надо, чтобы она возникла в головах нескольких дьявольских заговорщиков или в местах, где они тайно собирались (таков берлинский салон, где католический прелат Ансельм Тиллой в книге «Иудео-масонская опасность», опубликованной в 1897г., заставил встречаться Мирабо, Моисея Мендельсона и иллюминатов Баварии накануне Революции!). «Дирижер тайного оркестра» в таком случае становится нечто вроде подделки, негативным зеркалом Провидения. Как и оно, он всезнающ, вездесущ, всемогущ. Чтобы творить зло, он обладает почти такой же силой, что и Провидение для того, чтобы творить добро.

Следует также заметить, что сам заговор постоянно изображается в виде анти-Церкви. По примеру католической Церкви, он обладает иерархической и пирамидальной организацией: находящиеся на вершине «высшие неизвестные», «масоны высокого градуса», «сионские мудрецы» и т.д. неизменно занимают роль, отводящуюся в католичестве папе и коллегии кардиналов.

Наконец, «фрейдовское» использование, как это делает конспирационизм, систематического подозрения, манера, в которой он интерпретирует любое негативное свидетельство, любое опровержение в качестве дополнительного подтверждения – отрицание как «удвоение» мнения – вполне могло бы иметь своим источником эту типично христианскую идею, что высшая хитрость Дьявола и заключается в том, чтобы заставить поверить, что его не существует. Если несуществование заговора с конспирационистской точки зрения немыслимо, то это разве не потому что  было допущено заранее, что первая цель заговорщиков это сохранять заблуждение в отношении самого существования их заговора?

Отсюда не является неверным признать образ Дьявола в различных аватарах «дирижера тайного оркестра». К тому же, в конспирационистской литературе заговор постоянно именуется «сатанинским», поскольку евреи и масоны часто отождествляются с самим Сатаной в католической консервативной литературе XIX в. Заговор, таким образом, преследует мечту о господстве Люцифера, падшего ангела. Он ведет мир к гибели, и ради этой цели, подобно самому Дьяволу, он занимается прежде всего соблазнением. Он использует все человеческие слабости, чтобы заниматься настоящей ловлей душ: гордыню, желание могущества, жажду наслаждений. Настойчивость, с которой теории заговора описывают обращение к методам сексуального соблазнения, сама по себе показательна.

Дьявол   это наставник сладострастия. «Сионские мудрецы» используют дочерей Израиля, чтобы испортить язычников. В начале 1918 г. английский депутат Пембертон Биллинг газете «Виджилянт» утверждал, что евреи, оплачиваемые, немцами, содержат  «армию проституток», которым поручено распространять венерические заболевания в английской армии…

Обращаясь к мифу о заговоре, Рауль Жирарде пишет: «Не является ли порядок, в намерении установить который обвиняют Другого, арифметическим тождеством того, который   желают установить сами? Не обладает ли приписываемая врагу власть той же природой, что и та, которой мечтают обладать?» (13). Этот вопрос позволяет поинтересоваться зеркальным эффектом, который устанавливаешь, изучая распространение конспирационастских теорий. Эффект достаточно двусмысленный, достаточно неясный, где очарование, кажется, питает определенную тенденцию к подражанию. Возможно, было бы чересчур приписывать адептам конспирационизма амбиции и проекты, которые они приписывают разоблачаемым ими участникам заговора. Но факт, что они часто организуются, как и эти заговорщики. Вспомнив только «белых масонов», призванных бороться против масонства, тайные общества, нацеленные на противодействие деятельности тайных обществ,  таковы эти группы фёлькиш в Германии двадцатых годов, яростно обличавшие «масонский заговор»  и одновременно организующиеся сами на манер лож. Можно было бы еще упомянуть пример Ку-Клус-Клана, охотно представляющего себя как «невидимая империя», или вспомнить о существовании тайных обществ католиков-интегристов, как, например, знаменитое общество Салиньер (Sodalitium Pianum) преподобного Бениньи. Возможно, следует также указать, что аббат  Баррюэль сам принадлежал к этому Обществу Иисуса, которое столь часто изображают как двигатель международного «заговора». Общая идея, вдохновляющая большинство из этих организаций, явно состоит в том, что с заговором можно по-настоящему бороться только на его собственной почве: заговор вызывает антизаговор, организованный с той же самой грозной эффективностью. С противником можно эффективно бороться, лишь обращая против него его собственные методы, что определенным образом подразумевает отождествление себя с ним. Но если мы как они, то возможно ли еще им противостоять?

Стало быть, неудивительно, что антизаговорщиков часто самих обвиняют в заговоре. Таким образом, случаются достаточно комичные ситуации, как этот спор, упомянутый Раулем Жирарде, имевший место 17 июня 1904 г. в Палате депутатов, «где, под яростными атаками правых, разоблачающих оккультное влияние масонства, обвиняемые ответили почти в таких же выражениях, напоминая о необходимости бороться таким же оружием против подпольной деятельности, практики доносов и шпионажа конгрегаций и духовных обществ» (14).

Одна только эта забавная история показывает, что психологические механизмы, присутствующие в теориях заговорах, способны появится при весьма отличных обстоятельствах и кругах. Участие, которое традиционалистские круги приняли в распространении темы «иудеомасонского заговора», не должно заставить забывать об этом. Католическую церковь, которая на протяжении долгого времени играла роль первого плана в этой пропаганде, саму постоянно обвиняли в «заговоре» против рода человеческого: «заговор попов» это повторяющаяся тема в антиклерикальной пропаганде. И наоборот, хотя большинство конспирационистских теорий разоблачают масонский рационализм, некоторые авторы-рационалисты также предавались конспирационизму. Упомянем здесь только пример «Очерка о секте иллюминатов», опубликованного Люше в 1789 г. Кроме того, каждому известно, что на всем протяжении XVII и XIX вв. рационализм и оккультизм всегда превосходно уживались (16).

Но по правде говоря, во все времена можно столкнуться с внезапным появлением в политическом дискурсе если не конспирациониститских теорий, то тезисов, основывающихся на типично конспирационистских способах мышления. В Германии 1918-1920 гг., например, теория об «ударе ножом в спину» (Dolchstoβ-Theorie) принадлежала во многих отношениях к такому мышлению. В более недавние времена тема «дирижера тайного оркестра» снова появлялась бесчисленное количество раз по поводу разнообразных политических «манипуляций», реальных или мнимых, когда правые воображали «руку Москвы», запущенную во внутренние дела тай или иной страны, а левые размышляли о «заговорах», поддерживаемых ЦРУ или «подпольных» поползновениях международного капитализма. «Поганый зверь», заклинаемый Бертольдом Брехтом, очень часто принимает облик «осьминога» с бесчисленными щупальцами или «паука» с сосущими кровь присосками – образы из самой классической конспирационалистской литературы, и спекуляции, распространяемые на тему «тайной» деятельности интернационализмов различных цветов, также ничем не уступают тому, что на протяжении двух веков писалось о «невидимом» правительстве или «мировом иезуитизме».

В более недавнее время тема «незримого заговора», кажется, имела успех именно в Соединенных Штатах. К книгам, сотнями  развивающим самые бредовые вариации на эту тему, добавляются специализированные журналы. Эта литература  присходит не только из  ультраправых кругов. Весьма известная деятельница левого движения, Мае Брюссель, руководительница центра исследований в Санта-Крусе (Калифорния),  скончавшаяся в начале октября 1988 г. в Кармеле, также утверждала на протяжении более чем двадцати лет, что США руководит «невидимая группа» в 5000 человек, чьей целью является установление в Вашингтоне фашистского правительства, кроме того, эта группа финансировала как убийство Джона Ф. Кеннеди, так и похищение Патрисии Хёрст. Впрочем, смерть Кеннеди дала рождение множеству других спекуляций, примешивающим «заговоры» один таинственнее другого.  А ранее, в обстановке холодной войны маккартизм как система всеобщей подозрительности также обращался к способам мышления типично конспирационистского типа. Наконец, американское кино, особенно шпионские и приключенческие фильмы, сами бесчисленное множество раз эксплуатировали тему «незримой» манипуляции или «тайного» заговора, направленного против общества и государства.

Но также можно упомянуть примеры конспирационистской интерпретации, показывающие, как психологические механизмы, задействованные в теориях заговора, могут всплывать в иногда неожиданных контекстах и обстоятельствах. Один из них позволяет увидеть, насколько конспирационизм может использовать тему «пятой колонны» в  условиях войны. Речь идет об очень яростной, но немного забытой ныне кампании, которая была во время Первой мировой войны направлена против населения немецкого происхождения, проживавшего тогда в Англии.

В 1914 г. в Великобритании насчитывалось около 50 тыс. человек немецкого происхождения. Уже в начале века это население стало объектом проявлений классической ксенофобии, к тому же часто подкрашенной антисемитизмом. Начиная с 1915 г. широкомасштабная кампания в прессе обвиняла немцев, поселившихся в Германии, в том, что они занимаются шпионской деятельностью в пользу страны своего происхождения. Она повлекла уличные манифестации, меры бойкота, индивидуальное доносительство и превентивные аресты. В феврале 1915г. книга Уильяма Ле Ке под названием «German Spies in England»   была распродана тиражом 40 тыс. экз. за восемь дней. Кампания возобновилась в мае, после кораблекрушения «Лузитании». В ноябре 32 тыс. проживавших в Англии немцев были помещены в лагеря для интернированных. Именно тогда, начиная с совершенно банальной ситуации, если учитывать обстоятельства, можно увидеть развитие в прессе и книгах целой серии теорий, которые, выходя далеко за рамки обвинений немецкого населения в шпионаже, развивает аргументы открыто конспирационистского типа. С ноября 1915 г. тема «невидимой» или «скрытой руки» появилась на страницах весьма влиятельной «Financial News»,  возглавляемой Элисом Пауэлом. Этот последний объясняет, что все немецкое население Великобритании слушается приказов таинственного «дирижёра». В статье, вышедшей в феврале 1917 г. в «National Review», он уточняет даже, что этот «дирижер» является поддающейся идентификации личностью – чьего имени он очевидно не даёт. В 1916-1917 гг. та же самая тема пространно развивалась в книгах Арнольда Уайта «The Hidden Hand» и Киртона Варли «The Unseen Hand» (в июне 1918г. театральная пьеса по книге Уайта будет даже поставлена в Ливерпуле). Одновременно в пользовавшихся успехом книгах «The Germans in England, 1066-1598» и «Unseen Hand in English History» некий Ян Колвин переинтерпретирует всю историю Англии на основе «немецкого заговора», восходящего к эпохе Ганзейской лиги  в Средние века, заговора, направленного, конечно, на господство над английским народом. К тому же, эти теории снова расцвечиваются антисемитизмом: слова «еврей», «немец» и «шпион» становятся синонимами, и в 1918 г. Дж. Х. Кларк в другой ставшей популярной книге утверждает, что Германия и Пруссия не являются «христианскими странами», но «еврейскими странами», в которыми управляют «гунны-ашкенази» (17). А значит, здесь обнаруживается типично конспирационистская схема (18).

Тезисы, весьма напоминающие тезисы Яна Колвина, снова всплывают в контексте Второй мировой войны. Мы упомянем здесь только книгу Пола Винклера «The Thousand Year. Secret Germany Behind the Mask» (Scribnens C Sons, New York 1943; Herbert Yenkins, London 1944), переведенную на французский у Ашет, который объясняет возникновение гитлеровской Германии заговором, восходящим к эпохе средневековой Священной Римской империи и делает из Гитлера последнее по времени воплощение давнего заговора, затеянного «пруссо-тевтонами», чтобы завладеть миром. Эту работу читаешь как нечто вроде обратной параллели «Протоколов сионских мудрецов».

Другой пример, который можно ещё упомянуть, как раз касается Третьего рейха. Речь идет об этой богатой литературе, начало которой положила в определенной степени книга «Утро магов» (1960), стремящаяся представить гитлеровский режим как предприятие, тайно направляемое «высшими неизвестными», обладающими «магическими силами» (унаследованными, в случае необходимости, от «тибетских наставников!»). Этот тезис, без конца  повторяемый в самых разнообразных вариантах, дал рождение множеству трудов, авторы которых повторяют друг друга, никогда не проверяя свои источники, и он, бесспорно, также берет начало из бредней конспирационистской интерпретации. Вообще здесь придают большое значение ариософским сектам начала века и самым чудаческим устремлениям движения фёлькиш. Здесь повторяют, например, что Гитлер был «посвящен» в общество «Туле» (Thule-Gesellschaft) через посредничество геополитика Карла Хаусхофера, якобы являвшегося «магическим центром нацизма» (19). Более строгие авторы, такие как Николас Гудрик-Кларк (20), опровергли эти одни сенсационнее других утверждения, которые лишены всякого основания.

Независимо от факта, что Гитлер постоянно демонстрировал высокомерное презрение к иллюминатам фёлькиш, ныне очень хорошо известно, что общество «Туле» представляло собой мюнхенскую группку, не пользующуюся значительным влиянием, которая исчезла в 1925 г., и что Хаусхофер и близко к ней не приближался. Но этих опровержений, очевидно, не было достаточно, чтобы положить конец спекуляциям. Как и все конспирационистсткие теории, тезис о «магическом нацизме», вероятно, еще ожидают прекрасные времена.

Более общим образом следует отметить, что всякое обвинение в злом умысле, как только оно становится систематическим, всегда в известной степени воспринимает конспирационистсткую психологию. В области политического дискурса или практики обвинение в злом умысле, как правило, заключается в том, чтобы побудить индивида говорить то, что он как раз не говорит. Используемый метод относится к постоянному подозрению и полицейскому поиску «умалчиваемого». Он подразумевает также дешифровку. Что касается «дешифруемого» текста, то будут исходить из представления, что если в тексте утверждается нечто, то в действительности намереваются сказать нечто иное. Его автору будут приписывать стратегию обращения к «эвфемизации», к «словесной дистанции», к «подмене слов». Будут искать «подлинные», скрытые идеи, к которым, как предполагается, тонко отсылают «явные» слова благодаря всей системе соответствий, чью тайну декодер приписывает, конечно, себе. В таком случае скажут, что для понимания этого достаточно «уметь читать», «уметь читать между строк», «уметь видеть за словами» - иначе говоря, уметь читать нечто иное, чем написано. Параллель с конспирационистским подходом и здесь совершенно очевиден. Также как в теориях заговора событие «в действительности» есть совершенно иное, нежели чем кажется, при обвинении в злом умысле сама речь представляет собой только видимость, за которой скрывается «подлинное» заявление. Стало быть, эту речь следует рассматривать во вторую очередь. Надо искать в ней «знаки». Отныне все гипотезы становятся заслуживающими рассмотрения, за исключением, конечно, гипотезы об искренности выступающего, который может быть только скрывающим, потому что он не говорит искренне то, что от него ожидали бы. Между тем, чтобы образ, который хотят ему придать, был точным, надо, чтобы он также обладал убеждениями, которые ему приписывают. Если он опирается, то причиной этого может быть только его «ловкость». Стало быть, лишь «расшифровывая» его речь, мы заставили его перешагнуть через себя и признаться. Метод в высшей степени продуктивный, потому что он позволяет произвести большее из меньшего и заставить появиться, по выбору, подразумеваемые инструкции там, где нет инструкций, непристойные мнения, которые не выражены, извращенные намерения, скрытые под успокаивающим речами, непростительные мысли, замаскированные невинными словами. Герменевтика нищеты. Как и в классическом конспирационизме, все таким образом может быть «доказано».

В заключение, рассеим возможное непонимание. Сказанное, очевидно, не имеет целью внушить представление, что в мировой истории нет ничего, кроме непосредственной видимости. Речь не идёт о том, чтобы отрицать существование тайных обществ, лобби, транснациональных организаций и групп влияния, существовавших в прошлом и существующих в настоящем. Вполне очевидно, что набор действующих лиц истории не обязательно ограничивается авансценой, и хорошо известно, что транспарентность («прозрачность»), которой иногда похваляются современные общества, сопровождается наличием весьма стойко непроницаемых зон. Также речь не идет о том, чтобы из принципа отвергать метафизические гипотезы или интерпретации «невидимой истории» в смысле, который Раймон Абеллио, например, мог придать этому термину. Само собой разумеется, наконец, что заговоры не всегда являются мифом и чистым вымыслом. Однако конспирационистская литература выходит намного за пределы разумных вопросов о том, что происходит на заднем плане общественно-политической жизни. Своим систематизмом, глобальным характером своих утверждений, задействуемыми способами размышлений, она сразу  же помещается на уровень, который значительно превосходит разумное и правдоподобное. Мы попытались показать здесь, что этот конспирационизм вводит в игру достаточно специфические психологические механизмы. Сами эти механизмы укоренены в неизменных чертах человеческой души. Это причина, по которой есть все основания полагать, что теории заговора всегда будут появляться снова в той или иной форме. Какими бы нелепыми они не были, их невероятное могущество всегда будет придавать им очевидную привлекательность.

 

Примечания

 

 1) См., а именно, в качестве примеров богатой литературы, книги аббата Депорте «Еврей-франк-масон» (Paris, 1890); Ансельма Тулуа  «Иудеомасонская опасность» (Paris, 1897) и монсеньора Жуэ с таким же названием (Emile-Paul, 1920).

2) Известно, что граф Александро Калиостро приписывал себе, среди прочего, учреждение масонства египетского обряда. Французский переводчик его «исповедей» без колебаний добавил сюда предисловие, связывающее его прямо с деятельностью баварских иллюминатов.

3) Баррюэль бежал в Англию в 1792 г. Во Францию он возвратился в 1820 г.  Находясь под арестом при Наполеоне некоторое время как папский агент, после Реставрации он вернулся на свое место и умер в 1802 г. Его знаменитые «Воспоминания», которые в конечном счете составляют пять томов, были переведены на немецкий, английский, итальянский, испанский, португальский и голландский. Достаточно недавно они были переизданы во Франции. (Mémoires pour server á lʼhistiire du jacobinisme, 2 vol., Diffusion de la pensée francaise, Vouillé, 1973). Его главные тезисы были предвосхищены в Италии в 1971г. в анонимной брошюре под заглавием «lo svegliatoio dei Re o Saggio delli falsi principi degli attuali democratici circa la rivoluzione della Francia». Известно, что сказал о Баррюэле Ривароль: «От природы он был дураком. А тщеславие превратит его в чудовище». См. также:  Michel Riguet. Augustin de Barruel; un jésuite face aux Jacobins francs-macons, 1741-1820, Beauchesne, 1989. Приложение к этой книге включает «Историю иллюминатства» д-ра Старка.

4) John Robison, Proofs of a Conspiracy against all the Religions and Governments of Europe carried on in the Secret Meetings of the Free Masons, Illuminati, and Reading Societies, London 1797.

5)  См., напр., Johannes Rogalla von Biberstein, Die These von der Verschwörung, 1776  bis 1945. Philosophen, Freimaurer, Juden, Liberale und Sozialisten als Verschwörer gegen die Sozialordnung, Peter Lang, Bern 1976.

6)Raoul Girardet, Mythes et mythologies politiques, Seuil, 1986, p. 33.

7)Xavier Rihoit, « La théorie du complot, forme droitière de la paranoïa », in Le Choc du mois, 31, juillet-août 1990, p. 27.

8)      Op. cit., p. 42.

9) Art. cit., p. 27.

10) Op. cit., pp. 54-55.

11) Georg Simmel, Secret et sociétés secrètes, Circé, Strasbourg 1991, p. 15.

12) Упомянуто: Raoul Girardet, op. cit., p. 35.

13) Ibid., p. 61.

14) Ibid., p. 59.

15) Этот памфлет, разоблачающий от имени просветителей баварских иллюминатов, направлен к тому же против мартинистов, берлинских розенкрейцеров, «каббалистических» доктрин, берущих начало от шотландского масонства.

16) Об оккультизме «просвещенных» элит и его отношениях с конспирационизмом  см. « The Origins of Conspiracy Theories. Notes on  the 18th Century Freemasonry, the Illuminati, Jesuits, and Revolution », in Critique, 7-8, printemps-été 1982, pp. 76-83.

17) J.H. Clarke. England under  the Heel of the Jew. London, 1918. Укажем, что Ян Колвин также является автором антисемитских книг, опубликованных после Первой мировой войны («The Cause of World Unrest»). Миф о «еврейско-немецком шпионаже» обнаруживается в тот же самый период во Франции, а именно у Леона Доде, который описывает «еврея» как «внутреннего иностранца»  и «каптенармуса Германии» (Lʼ avant-guerre. Etudes et documents sur lʼespionnage juif-allemand en France depuis lʼaffaire Dreyfus. Nouvelle Librairie nationale, 1913, р. 308).

Во Франции тема «скрытой руки» восходит, по крайней мере, к Малинским (Une main cachée dirige…, Librairie Cervantés, 1933).

18) Исторические подробности см. Panikos Panayi, «“The Hidden Hand”: British Myths About German Control of  Britain During the First World War », in Immigrants and Minorities, novembre 1988, pp. 253-272.

19) Jacque Bergier et Louis Pauwels. Le matin des magiciens. Gallimard, 1960, p. 433. В Англии Тревор Равенскрафт (The Spear of Destiny. London, 1972; французский перевод: «Копье судьбы» Альбина Мишеля) доходит до того, что приписывает членам общества «Туле» практику человеческих жертвоприношений, чьими жертвами якобы оказывались евреи, совершенно аналогичные «ритуальным преступлениям», в которых евреев самих обвиняли на всем протяжении Средневековья.


(На главную страницу) (Стань другом НБ-Портала!) (Обсудить на форуме)

Rambler's Top100