СЕМАНТИЧЕСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ И НОВЫЙ ЧЕЛОВЕК

Фрагмент из книги Игоря Голомштока «Тоталитарное искусство». – М., 1994.

Советские люди

(…)Как отмечают (начиная еще с Ханны Арендт) исследователи различных социальных образований «нового типа», формовка сознания путем изменения семантики языка, —может быть, самый общий и грозный признак тоталитаризма как целого. «Идеи, слова, ценности лишаются их традиционного значения... Тоталитарный режим пытается охватить личность целиком, в самой сути и основе ее существования, включая и самосознание... так как такой режим стремится создать — в соответствии с собственной идеологической схемой и техникой социальной инженерии — «новый тип человека», как указывал Ленин, и совершенно новое общество».

Идея создания Нового Человека содержится в любой социальной утопии и составляет цель и ядро всякой тоталитарной идеологии. О грядущем человеке, который перевернет устоявшиеся представления и разрушит святыни «старых людей», писал Карл Маркс. От его ученика и последователя Жоржа Сореля эта концепция была воспринята итальянским футуризмом и вошла в доктрину Муссолини. Под знаком ковки Нового Человека развивалась вся художественная культура советского авангарда первых послереволюционных лет. Его появление в ближайшем будущем предвещал устами своего литературного героя молодой Геббельс. Еще более юный Мао Цзэдун между 1915 и 1917 годами начал свое политическое образование в марксистском студенческом кружке под названием «Общество по изучению Нового Человека». Судя по целому ряду высказываний Гитлера, идею создания нового человека фюрер выдвигал не только в качестве политической цели, но и ориентировал на нее всю свою идеологию: «Всякий, кто рассматривает национал-социализм просто как политическое движение, ничего не знает о нем. Это больше чем религия: это есть попытка создать нового человека»65. Общая ненависть к «старому человеку» — к потребительско - приобретательской психологии мещанина и буржуа - притягивала к революционным движениям мастеров культуры самых разных политических и творческих ориентации: от футуриста Маяковского до традиционалиста Горького, от воинствующего в своих романах расиста Г.Бруте до утонченного интеллектуала и "модерниста Г. Бенна. В период рождения социалистического реализма эта идея переходила из уст в уста выступающих на разного рода съездах и собраниях советских писателей, художников, архитекторов. Наконец, уже в наше время советская пропаганда многократно вещала о том, что Советский Союз «стал родиной нового, высшего типа человека разумного — Хомо Советикус ... и в 1976 году Брежнев рапортовал XXV съезду: советский человек — важнейший итог прошедшего шестидесятилетия».

Советские люди    
Тем не менее, с полотен официальных художников тоталитарных режимов (сталинского, гитлеровского, маоистского и прочих) смотрят на нас персонажи, обладающие обычной человеческой анатомией и физиологией и изображенные в знакомых ситуациях труда, досуга, официальных мероприятий, войны. Быть может, только оптимистические улыбки или, наоборот, глубокомысленная суровость отличают их от прежних людей. Если отбросить авангардистские образы человека-машины, человека-робота, гиганта грядущего мира (отброшенные и самими тоталитаризмами), то, кажется, концепция нового человека так и осталась здесь невоплощенной визуально. Но только на посторонний взгляд. Рассматриваемые изнутри, как образы-аллегории, погруженные в контекст социальной мифологии, они обнаруживают некие внутренние связи, превращающие их в новую человеческую особь. Ибо они говорят о себе на языке, в котором обычные слова и формы насыщены уже совершенно иным содержанием. Произведенную тоталитаризмом операцию над языком культуры в целом ученые-лингвисты иногда не без основания называют «семантической революцией». (…)

Главными механизмами внедрения этой семантики в сознание людей были при всех тоталитарных режимах системы воспитания и образования, подробно исследованные и описанные в современной литературе. Геббельс, выступая 15 марта 1933 года перед сотрудниками только что образованного министерства народного образования и пропаганды, точно определил конечную цель работы этого механизма: «Народ должен начать думать как единое целое, действовать как таковое и с открытым сердцем предоставить себя в распоряжение правительства»75. Идеалом этой системы было вставить человека чуть ли не с момента рождения в процесс непрерывной идеологической обработки и на чистых страницах его сознания запечатлеть раз и навсегда сакральные принципы новой морали. Через ясли, детские сады, школы, институты, политизированные молодежные организации76 внедрялась в сознание человека мифологическая картина мира, в которой он сам — «новый», «советский», «германский» человек — занимал место центра и высшего продукта эволюции. Все, противоречащее этой картине, решительно отсекалось учителями жизни. Министр образования Италии Боттаи решительно требовал «фашистской школы, фашистской педагогики, фашистского обучения, чтобы создавать фашистского человека — тысячи за тысячами»77.

С точки зрения нацистской педагогики; «Учитель — это не просто инструктор и передатчик знаний. Он больше, чем это. Он — солдат, служащий на культурно-политическом фронте национал-социализма... Задача германского учителя — формировать человеческие души»78. В советском законе о школе учителя именовались «ваятелями духовного мира юной личности»79 и вместе с писателями, художниками, работниками культуры, как и в Германии, носили почетный титул «бойцов идеологического фронта».

В общем процессе создания нового человека изобразительное искусство выполняло подсобную роль» переводя словесно-литературные определения на язык визуальных форм. Взятые сами по себе, эти формы мало чем отличались от языка искусства XIX века, подобно тому, как слова литературного языка сохраняли в почти неизменном виде свою каллиграфию и фонетику. Однако попытки влить новое вино в старые мехи, вопреки смыслу известной пословицы, принесли там и здесь ожидаемый результат.

На огромном полотне «Выступление В.И.Ленина на III съезде комсомола» Б.Иогансона (второго по счету президента Академии художеств СССР), которое прочно вошло в золотой фонд лучших произведений социалистического реализма, Ленин со сцены дворцового зала разъясняющим жестом руки обращается к собравшимся на съезд комсомольцам первого послереволюционного призыва. О чем столь вдумчиво-убедительно вещает Ленин и чему с таким благоговением внимают собравшиеся? В отличие от всех предыдущих и последующих мало чем примечательных съездов комсомола, III съезд занял особое место в истории советской общественной мысли: именно на нем вождь мирового пролетариата сформулировал принцип новой — коммунистической— нравственности. «В основе коммунистической нравственности,- говорил тогда Ленин,- лежит борьба за укрепление и завершение коммунизма. Вот в чем состоит и основа коммунистического воспитания, образования и учения. Вот в чем состоит ответ на вопрос, как надо учиться коммунизму»30. В сознании этих простоватых парней, отобранных исключительно из рядов пролетариата, несколько расплывчатые ленинские слова отпечатались четкой формулировкой — вроде той, которую впоследствии выдвинет перед другой аудиторией и что спрессует в лапидарную формулировку гитлеровский министр юстиции Герман Геринг: «Когда меня зачастую спрашивают: «Ну хорошо, а в чем реально заключается ваша программа?» — я имею возможность указать на наших простых добрых парней из SА и сказать: «Это и есть знаменосцы нашей программы... которая гласит: Германия! Все принципы, которые служат подъему и сохранению Германии, признаются как единственные в нашей программе. Все другие, которые могут вредить Отечеству, отвергаются»81, и президент Немецкой академии права Ганс Франк: «Правильно то, что служит народу; неправильно то, что может ему повредить»82. На картине Иогансона изображен, таким образом, не только один из эпизодов биографии вождя; по сути, здесь запечатлен момент рождения тоталитарной морали. В ленинские времена само слово «мораль» вышло из употребления как буржуазное по заключающемуся в нем смыслу, в эпоху Сталина оно вновь вошло в обращение, но только с обязательно сопровождавшими его эпитетами «новая», «коммунистическая», «советская». Без них оно имело негативный оттенок с привкусом чего-то лицемерного и ханжеского, относящегося к старым временам; с ними оно попадало в иной контекст и обрело новую семантику; нет общечеловеческой морали, мораль может быть только классовая, и морально только то, что полезно партии и государству. В этой простой операции и заключается смысл революции, произведенной тоталитаризмом в семантике языка.

Собственно, никакой цельной рациональной концепции нового человека тоталитарные режимы не создали, да и не могли создать, ибо их основополагающие теории находились в вопиющем противоречии с их подлинными целями — слишком скрытыми, подспудными, эзотерическими, чтобы быть сформулированными в рациональных категориях общепринятой языковой семантики. Идея создания людей нового типа с особой моралью и психологией представляла собой одну из самых эзотерических. Не случайно, что сам термин «новый человек», столь популярный на стадиях революционных ломок, постепенно вытесняется из тоталитарного языка внешне более безобидными — «советский человек» и «германский человек», сохраняющими тем не менее семантическое значение своего прототипа: очевидно, пользование Общим термином слишком дезавуировало общность самой сокровенной интенции тоталитаризма. Создавая образ «нового» (он же «советский» и «германский») человека, тоталитаризм, как и во многих других случаях исходил не из теоретической концепции, а из практической эмпирии, отбирая из нее «типические» примеры и пропуская их для обработки через свою мегамашину культуры.

Здесь, в этой эмпирии, новый человек проявлялся по-разному; в искусстве его иллюзорное бытие можно проследить на трех довольно четко иерархизированных уровнях.

На самой вершине такой трехступенчатой пирамиды стоял образ вождя как воплощение лучших качеств формируемого нового человека. Любая статья на тему «образ советского человека в искусстве» (а таких писалось немало) всегда начиналась с описания многочисленных полотен и монументов, изображающих Ленина и Сталина. Бытовой жанр наделял их всеми возможными положительными качествами простых людей, жанр монументальный добавлял к ним черты сверхчеловеческих доблестей и возносил их на высоту недостижимого идеала. Превращенные в чистые аллегории они служили не образцами для подражания; а объектами поклонения, и характер этих новых уже не людей, а божеств легко просматривался через увеличительные, стекла хорошо знакомого каждому политического мифа. Парадные портреты Гитлера являлись по сути точно такой же аллегорией. За ними следовали соратники, товарищи по партии, Parteigenossen, сотрудники ЧК и СС, выступающие в сфере культуры как носители и образцы новой морали. Такие картины, как «Допрос коммунистов» Б.Иогансона, «Левый марш» Дейнеки, «Это было SА» Э. Эбера, «Политический фронт» Ф.Стегера, «Мои товарищи в Польше» Г.Зиберта, принадлежали к числу наиболее популярных и награждаемых. Памятник Ф.Э.Дзержинскому — человеку, по своей нежной любви к детям, мечтавшему 6 скромной должности наркома образования, но создавшему ЧК и систему, первых советских концлагерей,— украшал площадь его имени в Москве, как и в других городах Советского Союза. Бюсты и портреты шефов тайной полиции Гиммлера, Гейдриха, Мюллера занимали почетное место на Больших выставках в Мюнхене. Режимы прославляли и увековечивали их не за потоки пролитой ими крови; в художественном воплощении они представляли рыцарей, новой, морали и ее высшего проявления - нового гуманизма.

«Гуманизм — слово, которое не часто осмеливаются употреблять, как будто это стало чужим словом»83, — констатировал в своем дневнике министр внутренних дел Третьего рейха Вильгельм Фрик. В СССР это слово претерпело не менее затейливые метаморфозы. Выступая на Первом съезде писателей в 1934 году, будущий душитель советской литературы поэт Сурков отметил: «На нашем съезде получило все права гражданства одно слово, к которому мы еще недавно относились с недоверием или даже с враждебностью. Слово это — гуманизм... Мы должны были и имели историческое право презирать и ненавидеть людей, произносивших это слово. А вот сейчас принимаем это слово в свой обиход» 84. Однако в советский обиход это слово вернулось с новым значением, заключенным в том же прилагаемом к нему эпитете — «новый». Горький на съезде разъяснял семантику этого слова: быть гуманистом — значит не только любить свой народ, партию, государство, Сталина; это значит еще — ненавидеть их врагов. А.Сурков, развивая положения своей речи, упрекнул некоторых советских поэтов в том, что они обходят стороной важную черту гуманизма, «выраженную в суровом и прекрасном понятии ненависть», и в качестве примера гуманизма нового человека привел знакомого ему председателя уездной ЧК, который 13 лет провел на работе в карательных органах, посылая на расстрел сотни людей85.

В Германии выращиванием новой породы людей с аналогичной моралью занималось ведомство Гиммлера. Члены СС должны были стать элитой новой человеческой породы. Пожалуй, это был единственный случай, когда создание нового человека проводилось сознательно и планомерно на основе разработанной научной теории. Чтобы вступить в СС, требовалось доказать незапятнанность своего арийского происхождения с 1750 года, и Гиммлер сам изучал по фотографиям соответствие внешности кандидатов расовым стандартам. Рейхсфюрер СС, как и председатель ЧК, требовал от своих сотрудников самой высокой морали при выполнении самой кровавой работы. «Мы должны быть честными, скромными, преданными товарищами по отношению к нашим братьям по крови, но ни к кому другому. То, что случается с русскими или чеками, не интересует меня ни в малейшей степени»,— говорил Гиммлер, выступай в 1943 году перед работниками лагерей уничтожения, и конкретизировал: «Большинство из вас должны знать, что значит, когда бок о бок лежит сотня трупов, или пять сотен, или тысяча. Делать это и в то же время оставаться достойными товарищами — вот что придает нам такую силу. Это страница славы нашей истории, которая не написана и никогда не будет написана»86. Изобретенный нм девиз эсэсовца гласил; «Моя честь—моя преданность:». И тот же лозунг выдвинул в разгар кровавых чисток сталинский нарком Ежов; «Для нас работа в НКВД — единственная наша награда»87. Эти бескорыстные рыцари чести действовали от имени и по повелению высшего судьи — истории, законы которой им были открыты, и которая оправдывала все.

Оглянешься, а вокруг враги;

Руку протянешь — и нет друзей;

Но если он скажет: «Солги!» — солги!

Но если он скажет: «Убей!» — убей!

Эти строки поэта Эдуарда Багрицкого часто цитировались как формула нового гуманизма. «Он» в этом контексте — век, время, история. И на него же ссылался главный организатор «окончательного решения» еврейского вопроса, создатель системы лагерей уничтожения Рейнхард Гейдрих: «Чтобы сохранить наш народ, мы должны проявлять жестокость к нашим противникам... даже если некоторые без сомнения искренние люди объявят нас необузданными головорезами. Потому что если мы, национал-социалисты, из-за нашей чрезмерной объективности и гуманности не осуществим историческую миссию, нас, тем не менее, не оправдают эти смягчающие обстоятельства. Про нас просто скажут: в свете суда истории они не выполнили свою задачу»88.

Ненаписанные «страницы славы», о которых говорил Гиммлер, нечасто находили прямое отражение в искусстве тотального реализма. Его полотна и монументы показывают нам волевые, суровые, аскетические, отрешенные от всего земного лица людей, шагающих в строю, бесстрашно — в сражениях и на допросах — смотрящих в лицо врагу, героически принимающих смерть, но не несущих ее. Деяния, мораль, мотивация поведения этих новых людей чаще всего выносились за скобки изображаемого, но каждый сколько-нибудь идеологи чески натренированный их соотечественник и современник легко расшифровывал семантику этих аллегорий. Они были «носителями человеческой культуры», которые, как обещал Гиммлер, в ближайшие десятилетия «сотрут с лица земли недочеловеков, борющихся против Германии, против коренного народа нордической расы»69, они были людьми, которые «стоят перед большим и окончательным расчетом с пятью шестыми мира», которые «отвечают сегодня за будущее мира», «наследниками человечества», «единственными гуманистами мира, пролетарскими коммунистами», как в 1934 году определяли эту породу советские писатели, причисляя к ней и самих себя90. На этом заканчивался старый спор о гуманизме. В его одряхлевшее тело была впрыснута живая кровь всякой тоталитарной идеологии — ненависть.

На этих двух уровнях новый человек выявлялся в своей идеальной сущности как высочайший образец, подняться до коего было дано не каждому. Массовое изготовление образов новых — советских, немецких, итальянских, китайских и пр. — людей осуществлялось на следующей, более низкой ступени иерархической структуры жанров.

Муссолини — наиболее откровенный и наименее последовательный из тоталитарных диктаторов — был склонен рассматривать фашизм «как лабораторию, в которой создается новая культура, новый способ мышления и новый тип человека»91. Точно так же, считал он, как четырьмя столетиями ранее существовал типичный «итальянец Ренессанса», так теперь должен быть создан тип «итальянца фашизма». Был даже учрежден приз за литературное произведение, в котором описывались бы типичные черты такого «итальянца эпохи Муссолини». Сам дуче в своих многочисленных выступлениях перечислял ассортимент добродетелей этой новой породы людей. Они «должны научиться больше ненавидеть и, будучи ненавидимыми, получать от этого удовольствие»92; они должны быть менее индивидуалистичными, чем их предшественники, менее болтливыми, менее критически настроенными, более серьезными, организованными, работящими; они должны меньше любить комфорт и меньше спать (во всем корпусе тоталитарного искусства вряд ли удастся найти хоть одно изображение спящего человека); они должны «отвергать альтруизм» (то есть в соответствии с принципами нового гуманизма ставить преданность государству выше любви к ближнему); наконец — и самое главное — они должны быть воинами, «всегда готовыми пожертвовать жизнью, чтобы проложить стране путь к ее имперскому величию»93. С подобным перечнем согласился бы любой идеолог любой тоталитарной страны.



(На главную страницу) (Стань другом НБ-Портала!) (Обсудить на форуме)

Rambler's Top100 ЧИСТЫЙ ИНТЕРНЕТ - logoSlovo.RU