[На главную страницу НБ-Портала] [О проекте] [НБ-идеология] [Фотоархив] [НБ-Арт] [Музыка]


 ТЕНЬ ЗЛА

У ЭРНСТА ЮНГЕРА И МИГЕЛЯ ДЕЛИБЕСА

 

Бинтила Ориа, перевод с испанского Андрея Игнатьева

 

Откуда это зло происходит,   до того места и могут распространяться его чары. Все это мы видим и чувствуем каким-либо образом, но недостаточно читать книги или ходить на фильмы – которые делают это очевидным. Следовало бы действовать, вмешиваться, переходить от констатации к сопротивлению. И даже этого не хватило бы в грозное время, в которое мы живем. Следовало бы распознать и открыто определить зло и покончить с ним. Одновременно каждый из нас более или менее опасным способом вовлечен в это зло, наслаждаясь его услугами, чтобы жить и  давать возможность жить. Даже когда мы распознаем его и соглашаемся с обличающими его писателями, нечто мешает нам протестовать, та польза, которую мы получаем от него каждый день, наша связь с его великолепием. «Вопрос в том, возможна ли еще свобода, –  пишет Юнгер,  – пусть и в ограниченной области. Конечно, это не нейтральное положение, которое она может достичь и в еще меньшей степени это не жуткая иллюзия безопасности, позволяющая нам со скамьи амфитеатра определять поведение борцов в цирке».

Иначе говоря, речь идет о том, чтобы вмешиваться и рисковать всем с целью, чтобы все было спасено.

То, что нам угрожает, это техника, и то, что она подразумевает в сферах морали, политики, эстетики, общественной жизни и философии. И  смута, сотрясающая сегодня основы нашего мира, связана с этим злом, которое я называю  основным, потому что не знаю ничего другого, превзошедшего его в отношении эффективности. И нас не интересует, откуда оно произошло и каковы его корни. Мы очень напуганы его следствиями, и искать его причины кажется нам излишеством,  достойным безмятежного мира   других времен. Однако имеется ключевой момент, эпизод, отмечающий конец эпохи, в которой господствовало природное начало – традиции, духовность, дружеские отношения с природой, человеческое достоинство, мораль рыцарей, порядочность в противовес инстинктам, - событие, после которого происходит погружение во зло. Этим событием, по Эрнсту Юнгеру, была Первая мировая война, когда материал, творение техники, вытеснил человека и стал решающим фактором на полях сражений Европы, а затем и мира, а затем во всех областях жизни. Именно так западный человек через технику распространяет свою цивилизацию на все человечество, что является одновременно победой и поражением.

Этот процесс, определяемый с точки зрения нравственности, был объявлен «крахом ценностей» или обесцениванием высших ценностей, среди которых, само собой разумеется,   ценности христианские. Первым заметил этот процесс Ницше, и ему удалось в своей собственной жизни и в творчестве осуществить то, что Гуссерль назвал reduction o epoché. В том смысле, что, провозгласив себя впервые «интегральным нигилистом Европы»,  он поместил нигилизм в скобки, оставить его позади, как он сам имел обыкновение говорить, и он перешел на другую позицию или на другую, высшую его стадию, которая как раз есть нечто противоположное нигилизму. С точки зрения глубинной психологии, эта эволюция могла бы называться процессом индивидуализации. Но такой процесс, или такое эйдетическое сокращение, не осуществляется доныне, если не считать некоторых выдающихся умов, пробужденных  возгласами Ницше. Массы и ныне живут посреди трагедии нигилизма, возвещенной автором «Воли к власти». Даже те, кто, будучи молодым, восстает против техники, впадает в разложение нигилизма, поскольку то, о чем они просят и чего желают, представляет только еще более продвинутый этап на пути нигилизма или обесценивания высших ценностей. Это обострение само по себе губительного процесса составляет самую жестокую драму поколения, желающего бессодержательной свободы, которая ведёт к полному отсутствию свободы.

Все это предчувствовали и описали некоторые романисты-предвестники к числу которых принадлежали  Кафка, Герман Брох в своих «Лунатиках» и в своих эссе, Роберт Музиль в своем «Человеке без свойств», Рильке в своей поэзии и Томас Манн. Но именно Юнгер выразил это в полной манере, как мыслитель, в своём эссе «Рабочий», опубликованном в 1931 г., в цикле «О человеке и времени»  и в своих рассказах.

С точки зрения Юнгера, писателя, который представляет, лучше, чем другие, стремление дать увидеть и понять происходящее в мире и причину этого, и также указать путь избавления, имеются силы, способствующие распространению нигилизма, обесценивая все с целью иметь возможность господствовать над обществом индивидов, переставших быть личностями, как говорил Маритен, и этими силами ныне являются политика во всех её оттенках и техника. И с другой стороны, имеется ряд принципов сопротивления, которые Юнгер изложил в своем маленьком  «Трактате повстанца» и также  «Через линию», которые указывают на самый эффективный способ сохранить свободу в неспокойные времена, как сказал бы Тойнби, ни первые и ни последние в истории человечества. Танатос и Эрос — это элементы, помогающие нам против тирании техники и политики. «Теперь, как и во все времена, те, кто не боится смерти, бесконечно превосходят самых великих из земных властителей». Отсюда необходимость для этих властителей уничтожить религии и внушить ужас непосредственно перед собой. Если человек исцеляется от страха, режим терпит крах. И есть  области на земле, пишет Юнгер, в которых «метафизическое слово преследуется как ересь». Кто обладает метафизикой, противоположной позитивизму, так называемому реализму существующих властей, кому удается не боятся смерти, опираясь на метафизику, тот не боится режима и является неодолимым противником, будь ли то для этих политических или экономических сил, партий или синархий.

Вторая спасительная сила это Эрос, поскольку как и в «1984», любовь создает духовную территорию, над которой Левиафан не обладает никакой властью. Отсюда ненависть и разрушительное стремление полиции в произведении Оруэлла, направленные на двух влюбленных, последних на земле. То же самое происходит в романе «Мы» Замятина. В противоположность этому, согласно Юнгеру, секс, враг любви, это действенный союзник современного титанизма, то есть враг высшей любви, и оказывается таким же полезным для нее, как и кровопролитие. По единственной причине, что инстинкты составляют противоположность злу  только тогда, когда они уводят нас в потусторонний мир, в этом случае мир любви, служащей единственным путем к свободе.

Эта драма ярко выражена в романе «Стеклянные пчелы». В этой книге появляются принципы, изложенные Юнгером в «Рабочем», прокомментированные Хайдеггером в  «О вопросе Бытия». Главный герой Юнгера это бывший кавалерийский офицер Рикардо, которого угнетает падение ценностей, то есть исторический переход  от эпохи лошади к эпохе танка, от приемлемой или человеческой войны к войне материалов, технической войне, последней и наполненной яростью фазы мира, терзаемого высшим злом. Капитан Рикардо вспоминает времена, когда человеческие существа жили еще рыцарскими традициями, предшествовавшими технике, и говорит о них как о чем-то окончательно потерянном. Он оказывается человеком, который был вынужден следовать, мучительно и осознанно даже, путем падения. Он перешел к танкам не из любви, но по необходимости, предал принципы и продолжит предавать их до конца. Потому что у него нет сил, чтобы восстать. Его жена ждет его дома, и вся книга разворачивается вокруг встречи между бывшим капитаном, оставшимся без работы, и магнатом Саппарони, хозяином огромных современных заводов, создателем сновидений и игрушек, способных все более и более ввергать человека в царство Левиафана. Совершенный символ того, что происходит вокруг нас. Саппарони поручает Рикардо часть своих заводов, и он примет, после долгой дискуссии, подлинную холодную войну между представителем человеческой эпохи и представителем новой эры полновластного хозяина и обесчеловеченных рабов. Саппарони знал, что на уме у Рикардо. «Он хотел бы полагаться на людей – пар, точно также как он полагался на лошадей – пар. Он хотел бы одинаковых  между собой подразделений, которые можно распределять. Чтобы добиться этого, необходимо было устранить человека, так же как прежде была устранена лошадь». Те же самые стеклянные пчелы, совершенные игрушки, которые придумал и сконструировал Саппарони, и которые летают в саду, где разворачивается основная беседа рассказа, являются более эффективными, чем природные. Им удается собирать в сто раз больше мёда, чем последним, но они оставляют цветы в безжизненном состоянии, они разрушают их навсегда, эти зримые образы технического мира, убийцы природы и, в конце концов, человеческого существа.

В конце книги звучит оптимистический тон. Жену Рикардо зовут Терезой, и она также символ, как и все в творчестве Юнгера,   нечто того, что превосходит эту драму, нечто метафизического и могущественного в себе самом, способного стать лицом к лицу с Саппарони. Тереза представляет любовь, ту область, над которой не властны земные силы. Именно там, вероятно, Рикардо  и то, что он представляет, найдёт укрытие и спасение. Потому что, как утверждал Гёльдерлин в стихотворении, написанном в начале прошлого века, «откуда опасность, оттуда также и спасение».

Напротив, я не вижу проблеска надежды в «Притче о потерпевшем кораблекрушение» Мигеля Делибеса, романе на тему, необычную для творчества испанского автора, являющегося одной из самых значимых фигур в романистике современной Испании. Зло захватило всё, и его собственная воля не знает границ. Человеческое может возвратиться в животное, будь ли то под моральным влиянием техники и её хозяев, будь ли то при помощи методов,   созданных с целью осуществления этого возвращения. Кто подает признаки человеческой жизни или личности, кто хочет знать конец и предназначение предприятия – символа технического образа мышления, охватывающего мир – осужден на изоляцию и это он хочет назвать возвращением в природный или антиприродный порядок. Один из служащих дона Абдона, главного хозяина города – испанского города, приобретающего здесь значение вселенской аллегории – был осужден на то, чтобы жить голым, его пространство было ограничено местом перед собачьей будкой, и скоро он скатился до уровня  животного. Он даже закончил свои дни как пёс, убитый садовником, который выстрелил в него, когда бывший служащий дона Абдона преследовал суку, и они топтали засеянное поле. И когда Хасинто Сан Хосе пытается узнать то, что происходит в институте, в котором он работает, и где суммирует бесчисленные количества чисел, и не знает то, что они представляют, главный уполномоченный говорит ему: «Вы суммируете не доллары, не швейцарские франки, не киловатт-часы, не негров, не сеньорит в ночных сорочках (речь идет о белых), но SUMANDOS. Я полагаю, что дело ясно». И так как знать, что они суммируют, было бы оскорблением для хозяина, уполномоченный  «˂˃ угрожает ему наказанием и вопит как оглашенный: «Вы хотите намекнуть, Хасинто Сан Хосе, что  дон Абдон является не отцом, а матерью всех отцов?» И поскольку Хасинто теряет сознание, суммируя SUMANDOS, его относят в уединенное место, в горы, чтобы он отдохнул и пришел в себя. Его учат, как посадить и ухаживать за растением и оставляют его одного среди скал на свежем воздухе.

Только по происшествии времени, когда растения, посеянные им вокруг шалаша, выросли необычным образом и превратились в непреодолимый забор, Хасинто отдает себе отчет, что это была ловушка. Точно также как и стеклянные пчёлы Юнгера, он, фрагмент природы, полезная и здоровая часть, был сбит с пути высшим злом и обречен на смерть. Искусственные пчелы собирали много мёда, но они губили растения, а растение Делибеса, орудие смерти, придуманное доном Абдоном, это гильотина или  электрический стул, нечто, что убивает чересчур любопытных и независимых служащих. Когда он отдает себе отчет, что изгородь выросла и окружила его, как китайская стена, уже ничего не поделать. Хасинто упорно стремится отыскать выход, использует огонь, силу, свой ум мыслящего и изобретательного человеческого существа, и его борьба принимает форму безнадежной эпопеи, он словно потерпевший кораблекрушение, запертый в трюме в поврежденном и тонущем корабле  и проводящий свои последние часы в безуспешной борьбе, чтобы спастись и выйти на поверхность. Но спасения нет. Есть только одно. Позволенное доном Абдоном. Американский гибрид захватил всё, он проник в шалаш, его ветви связали Хасинто и мешают  ему двигаться, как если бы они были шупальцами, продолжающими расти и захватывать мир. Пленник начинает питаться стеблями, мякотью вьющегося растения. Не двигается, зато перестал страдать. Ест и спит. Его зовут уже не Хасинто, но хасинто, со строчной буквы, и когда являются служащие дона Абдона и извлекают его из ветвей, освобождают его, колят, чтобы разбудить его, «хасинтосанхосе» оказывается бараном-производителем.

«Доктора раздвигают его ноги и касаются его гениталий, но Хасинто не чувствует ни малейшего стыда, он поддается, и самый старший доктор оборачивается к Дарио Эстебану с гримасой изумления и говорит ему: «Черт возьми! Это великолепный семенной производитель для овец. Затем он дает Хасинто дружеский шлепок по заднице и добавляет: «По рукам!»

Так заканчивается приключение потерпевшего кораблекрушение или притча, как её озаглавливает Делибес. Басня с ясной моралью, продолжающая ту же самую пессимистическую традицию  литературы Юнгера и других писателей-утопистов нашего времени. В сущности «Притча о потерпевшем кораблекрушении» это утопия, так как  и «Стеклянные пчелы» или «Скотный двор» Оруэлла, «Счастливый новый мир» или «1984». Мы находим утопию среди основных достижений литературы нашего века, потому что еще никогда, как сегодня, у нас не было необходимости посмотреть на наше положение в образе всеобщего и легкодоступного  мифа. Утопия это обобщение, её рассказывают большим детям, напуганным своими собственными творениями, начинающим колдунам, которые не могут остановить процесс распада, но  желают понять его вплоть до его последних философских деталей. Со страхом и с наслаждением, запуганные и успокаивающие сами себя, люди двадцатого века живут как хасинто, задавленные, связанные своими творениями, которые захватывают и подчиняют их, возвращают их на животный уровень, но они умеют отыскать в этом странное удовольствие. Высшее зло подобно американскому гибриду Делибеса, которое захватывает мир вестернизирует его и повсюду наполняет его собой. Кто хочет узнать причину упадка и не ограничивается суммированием SUMANDOS, одним либо другим образом рискует жизнью, он обречен на животное состояние в концлагере, на безумие, приобретенное среди безумцев в сумасшедшем доме, куда его заключает с целью, чтобы осуждение было несколько легким в психологическом отношении, но конец это тот же лагерь или сумасшедший дом, и осужденный в конце концов превратится в того, что его окружает, погружаясь в среду, как Хасинто. И таким образом он будет уничтожен. Или ему совершенно не удастся найти работу, и он умрет на задворках общества. Или же как капитан Рикардо, он займется совсем не рыцарским делом и в тайне доведёт до совершенства свою непокорность, живя благодаря великой нонконформистской любви, из которой сможет подняться мир будущего, сохраненный чистым вопреки злу. Повстанец, несущий с собой ключ от этой будущей свободы, это тот, кто исцелился от страха перед смертью и отыскал в «Терезе» метафизическую возможность любить, то есть находится выше животных инстинктов массы, заключающихся в страхе перед смертью и разрушительной путанице между любовью и сексом. Именно как человек будущего он возвращается к корням своего метафизического происхождения.

«С тех пор как множества нас самих в качестве голоса или телесного могут войти в какие-либо аппараты и выйти из них, мы наслаждаемся некоторыми из преимуществ древнего рабства, без его неудобств», –   пишет Юнгер в «Стеклянных пчелах». Вся проблема высшего зла заключена в этих словах. Мы оказываемся, с каждым разом все больше счастливыми рабами, лишенными свободы, но окруженными удобствами. Достаточно пошевелить губами, и нежные стебли вьющегося растения утолят наш голод. Однако в финале этого пира останется тощая овца или собака Делибеса.

Техника  и её  хозяева стремятся превратить нас в простые, лишенные индивидуальности существа, с целью лучше управлять нами и заставлять нас потреблять во все больших количествах продукцию своих машин. Я полагаю, что никто еще не написал до сих пор роман о рекламе, но надеюсь, что в один прекрасный день кто-либо сделает это, исходя из опасности, которую она представляет для человеческого рода, и используя новую технику языка, открывающую все тайны и силы, которые это слово представляет. Роман семиологический и эпистемологический одновременно, способный открыть другую сторону высшего зла: превращение человеческого существа в орудие потребления, его  крах и рабство.

Было бы полезно, я полагаю, установить сравнительные параллели между «Притчей о потерпевшем кораблекрушении» и «Игрой в классики» Хулио Кортасара, в котором человек погружается в ничто, не сумев превратить свою любовь в нечто метафизическое или сделав это чересчур поздно и приняв в Париже, а затем в Буэнос-Айресе, рассматриваемых как машины, сжигающие человеческие отбросы, институциональный образ жизни и сосуществования, подчиненный, так скажем, относящемся к рекламе законам плохо понятого экзистенциализма, лаицизированного или проникнутого духом Сартра, и все это ведет его к смерти. Трагедия жизни в современном обществе, протекающей между желанием восстать и удобством оставаться в путах дона Абдона и Саппарони, уютных путах техники или же путах литературы, политики и философии, неуютных, но многоцветных и соблазнительных, это трагедия, не имеющая решения, и человечеству суждено пережить её до дна, до достижения берега окончательного разрушения, где его ожидает, быть может, некий несущий спасение миф.

 


(На главную страницу) (Стань другом НБ-Портала!) (Обсудить на форуме)

Rambler's Top100