НБФ – Национал-Большевистский Фронт  Форум  Русский Цезарь  Форум

[О проекте] [НБ-идеология] [НБ против лимоновщины] [НБ-Арт] [Музыка]


 

ДРУЖБА В «СРЕДИННОЙ СТРАНЕ»: ЭРНСТ ЮНГЕР И РУФОЛЬФ ШЛИХТЕР (ЧАСТЬ 2)

 

Ульрих Фрешле, перевод с немецкого Андрея Игнатьева

 

 Рудольф Шлихтер  
Между прочим, Юнгер никоим образом не думал об использовании «рабьего языка», когда он, полемизируя с критикой, высказанной Шлихтером в адрес художника Андреаса Пауля Вебера, без всякой осторожности выразительно заявил: «Перед художником сегодня стоит задача показать нам, что шутки когда-нибудь закончатся; время спокойной жизни прошло. Все равно, происходит ли это через описание прекрасного, безобразного или каким-либо другим способом. Я напоминаю Вам о Вашем очарованном Марсе, это Вам не фунт изюма. Я предполагаю, что существует один вид картин, которые следует рисовать, а именно за которым непосредственно следует убийство тирана». Только после того как Никиш был арестован гестапо, в их письмах стала появляться осторожность, «дело» упоминалось только косвенно, без упоминания имен. Хоть ни Юнгер, ни Шлихтер так и не достигли рокового финала, они к нему временами приближались. Этот аспект небезопасной дружбы двух вольнодумцев нашел свое явное выражение в том, что одним из произведений Шлихтера, изъятых в 1937 году из берлинской Национальной галереи, был портрет Эрнста Юнгера. Таким образом, Юнгера и Шлихтера в равной мере пытались спрятать от глаз широкой общественности, при этом они в намного большей степени удалялись от этой общественности из собственных побуждений, оставив культурное пространство, которому оказывало покровительство государство, сменив столицу – Берлин – на провинцию и отправившись в воображаемое изгнание во «внутренний рейх», «другую Германию». Юнгер остался в стране и позднее нашел в вермахте место, в значительной степени уберегшее его от нападок политической инквизиции. Путь же Шлихтера вел через Штутгарт в Мюнхен, где он поддерживал отношения с кружком вокруг католического журнала «Хохланд». Также и для Юнгера эта переписка была «самой опасной» и одновременно «спасительной» - из-за того, что приятели поддерживали друг друга в условиях незащищенного и мало обнадеживающего положения, если оставаться в рамках понятийного мира героического реализма Юнгера. Шлихтер, бывший из числа их обоих первоначально более беззащитным, так говорил об этом об этом спасении из бедственной ситуации: «Так как мужественные люди [...] малочисленны. Я должен увидеть, каким образом я смогу пробиться. При этом ясна станет ценность дружбы, которую мы лелеем».

Эта дружба на передовой, которую лелеяли Юнгер и Шлихтер, с одной стороны имела «недвусмысленную степень», с другой стороны, она была ничем иным, как старым маленьким боевым товариществом, направленным против «мира буржуа», охватывающего ту далеко не маленькую сферу, «где буржуа еще царит», как Юнгер сформулировал это в своем первом «отзыве» для Шлихтера.

Со своими одиозными для национал-социалистов книгами католически ориентированный Шлихтер еще до прихода их к власти имел целью не меньше, чем «завершение нынешней эпохи». Вряд ли это можно было впрямую отождествить с захватом власти нацистами. То, что Шлихтер на самом деле собирался ликвидировать, было «лишенной фантазий тупостью и глубочайшей лживостью современного буржуа», с которыми он столкнулся еще при монархии: буржуа, который давно опустил нравственные постулаты до уровня вспомогательных средств беспощадной эксплуатации [...], который загнал в последний деревенский угол убогие поделки своих фабрик мысли и утопил все природные и надприродные связи в холодных водоворотах бессмысленного опьянения своей работой.

 Рудольф Шлихтер  
И все же для Юнгера не политическая система как таковая оказывается способом облегчить свои собственные страдания и страдания ближних, что он, как верно заострил Дирк Хайсерер, «переформулировал свое собственное маниакальное состояние в кризисное состояние эпохальной катастрофы». Обзор политической обстановки он отодвигал на задний план в своем автобиографическом ретроспективном очерке, написанном в 1930 году, по сравнению с обращением к бытию людей, которые вынуждены жить вместе. Так лозунг всеобщего, равного и тайного избирательного права казался ему бессмысленным: «То, что большинство, благодаря случайному событию обретшее в свое распоряжение одно из самых лживых и злейших средств, должно будет распоряжаться судьбой государства, у меня это в голове не укладывается. Полностью ошибочной кажется мне вера в гражданское благоразумие и проницательность масс избирателей и полностью ненормальной демократическая доктрина, приверженцы которой, основываясь на безумной гипотезе, что «человек равен человеку и голос голосу», намереваются служить справедливости, человечности и разуму». На этом фоне становится понятно, что Шлихтер – как и на несколько другом основании Юнгер – с самого начала никоим образом не считал приход к власти нацистов прорывом или появлением принципиально нового качества в развитии цивилизации. В попытке подогнать изменившееся положение под собственно толкование современности, в 1934 году брат Эрнста Юнгера Фридрих Георг, также хорошо знакомый со Шлихтером, будучи критически настроенным, эксплицитно увидел в приходе к власти национал-социалистов «победу непосредственной демократии в Германии», и таким образом продолжение демократического национального государства другими средствами.

Избиратели и сторонники Гитлера были, в конце концов, такими же «ближними», как и те, которых Шлихтер знал при монархии и при республике. Шлихтер и Юнгер рассматривали сами себя как эстетов-экстремистов, как отъявленных антибуржуазных социалистов для более горячих времен, после 1933 года только вопреки большинству, которое, выйдя из буржуазной среды с ее прошлым статус-кво при республике, быстро отождествило себя с унифицированным каноном национал-социалистических ценностей как с новой средой с ее нынешним статусом. Шлихтер обрисовал этот феномен в своем письме к Юнгеру: «Старое удобное разделение на правых и левых потеряло свой смысл. Верноподданнический дух в равной степени сильно ощущается во всех лагерях. Реставрация или революция, все пользовались одним и тем же отвратительным словарным запасом на грязной кухне маленького человека».

 Рудольф Шлихтер  
Именно на эту репрессивную среду была направлена ненависть, которой были наполнены письма Шлихтера, ненависть к среде, которая не терпела никаких отклонений, но все отполировывала и стремилась включить в рамки партии с бесчисленными примыкающими к ней организациями. Будь ли то коммунисты и социал-демократы, поскольку они не хотят находиться на позициях народной общности фюрера и рейхсканцлера, будь ли то «фремдфелькише», которым было запрещено присоединяться к этой общности, будь ли то Свидетели Иеговы или другие секты, которые не следуют более или менее согласованному курсу крупных церквей, будь ли то радикальные консерваторы, партийные еретики или фундаменталистски настроенные национал-революционеры: края обтачивались – кто остался в стране и не пожелал присоединиться к новой общности, постоянно вытеснялся прочь. Вопреки таким давлению и преследованиям Шлихтер и Юнгер не оставляли своих диссидентских навязчивых идей, в чем они более или менее часто обвинялись. Шлихтер остался при своем вольном понимании эроса и упорствовал в новообретенной вере. Бывшей разновидностью частно практикуемого католицизма, однако, он при этом отрицательно относился к официальной церкви. «Общественное мнение» не забывало литературного эгзибиционизма Шлихтера, но в намного меньшей степени нападало на него, чем он попрекал своих соотечественников в картинах и книгах словами Матфея 12.34: «Порождения ехидны! как вы можете говорить доброе, будучи злы?» С другой стороны, Юнгер бичевал свою в основе импульсивную натуру, следуя пониманию того, что индивидуум ничто, а система все, а значит, индивидуум может только пытаться разобраться в политических делах. Он мысленно вышел из «народной общности» и стал в буржуазном смысле «асоциальным» - Эрнст фон Заломон вспоминает о своей встрече с Юнгером в Берлине в 1937 году, во время которой Юнгер сказал, что он выбрал место на возвышенности, «с которого он мог бы наблюдать, как клопы взаимно пожрут друг друга». В добавок он, в чем Геббельс упрекал его еще в 1929 году из-за его «Сердца искателя приключений», все больше становился «писакой».

Так Юнгеру удалось выскользнуть из объятий нацистской среды, демонстрируя жест, означающий холодное дистанцирование,  со взглядом безучастного исследователя-зоолога, при этом он придавал большое значение адекватному выражению своей стоически невозмутимой позиции. В письме касательно тогда еще находившегося в стадии задумки собственного портрета на фоне скал (1937) Юнгер делится со Шлихтером подробными соображениями – якобы они принадлежат его брату Фридриху Георгу – насчет содержания картины: «Задний план очаровательный, в то время как на лице лежит печать невозмутимости».

Юнгер и Шлихтер пережили со второй мировой войны закат национал-социализма, и также им довелось стать свидетелями второго послевоенного времени, в котором они, имея совершенно различный опыт, сумели в сущности увидеть мало изменений. Шлихтер, в противоположность Юнгеру не сталкиваясь ни с каким ограничениями со стороны союзнических оккупационных властей, констатировал, глядя на своих соотечественников, что они мгновенно образуют новую «среду»: «Это естественно часто очень тяжело, особенно в этой прекрасной стране академизма, и родственного ему приспособленчества, где существует железное правило, которое гласит так: «Правительства приходят и уходят, а лакеи остаются». И это лакейство считается прежде всего духовным призванием».

Критика вновь ожившего академического искусства корректируется с его мнением, что человек, кажется, «в своей основе не может быть изменен таким сногсшибательным ударом». Поэтому Шлихтер остался на своей точке зрения конца двадцатых годов, в основе которой воспринимаемый как реальность первородный грех. Отсюда он полагал необходимым возвращение к нормативной этике, которую он прямо отождествлял с десятью заповедями. Его критическая позиция по отношению к современной цивилизации оставалась неизменной. И в 1950, как и в 1933 году он жаловался, что «все, что нам дорого, перемолото на мельницах буржуа», и находил: «Торговля и образ жизни в городах все более меняется в духе совершенно отвратительного американизма, который тем болезненнее действует, чем любая предпосылка отсутствует для него в карликовом государстве». При этом взгляды Шлихтера очень мало отличаются от всеобщей Kulturkritik, как она была разработана прежде всего Фридрихом Георгом Юнгером в его сочинении «Совершенство техники», и которой, исходя с позиции свободной личности, Эрнст Юнгер позднее подвел итоги в «Путешествие через лес». Так как он внимательно читал книги, написанные его друзьями, и в основном соглашался с ними, это неудивительно. То, что у Шлихтера и Юнгера всеобъемлющие критические заявления нередко были реакцией на личные обиды, никоим образом их не обесценивает. Также как любое личное мировоззрение стремится к целостности, теперешние впечатления индивидуума также прилаживались к уже разработанному толкованию. Это общее толкование видит в насильственной манипуляции людьми в национал-социализме следствие процесса всеохватывающего нигилистического обесценивания человека, которому не видно конца. Замечание Юнгера выражает в этом смысле опыт двух независимых личностей, который прежде всего гласит, что следует избегать переживший все эпохи и системы оппортунизм и в апокалиптические времена последовательно идти свои собственным путем. В штирнерианском недоверии к любому институту, находящемуся по ту сторону личности, вывод Юнгера напоминает распространенное мнение наших дней, согласно которому выборы ничего не могут изменить, в противном случае они были бы запрещены: «Служитель муз это сегодня a priori тот, кто воспринимается в качестве врага, и при любом режиме. Форма правления ничего не меняет».

 

 


(На главную страницу) (Стань другом НБ-Портала!) (Обсудить на форуме)

Rambler's Top100