»Русская партия» и национал-большевизм

В семидесятые годы на интеллектуальной советской сцене появляется «русская партия». В то время она не имела серьезного политического значения: власть твердо держали коммунисты. Тем не менее появились новые веяния; среди самых заметных и интересных явлений были возникновение школы писателей- «деревенщиков» и дискуссия о славянофильстве. Понятно, что ведущие идеологи «русской партии» 70-х годов должны были играть важную роль в возникновении новой правой после 1985 г.

Советские писатели могли писать о жизни деревни более реалистически , чем о других сторонах жизни общества. Эта школа восходит к очеркам Валентина Овечкина и Ефима Дороша, написанным еще в позднесталинскую эпоху. Среди наиболее одаренных авторов 60- 70- х годов можно назвать Федора Абрамова, Василия Шукшина и Валентина Распутина – писателей-«деревенщиков» Северной России и Сибири. Их произведения, написанные глубоко, страстно и с большим литературным мастерством, рассказывает о судьбах простых людей, живущих далеко от центров культуры и власти. «Пастух и пастушка» Астафьева, «Калина красная» Шукшина, «Прощание с Матерой» и «Пожар» Распутина- есть поразительное сходство в атмосфере и в развязках этих произведений (мы называем только самые известные). Их тема- одиночество человека в российской глубинке перед лицом жизни и смерти. Это не «кровь почва» в нацистском духе, где приукрашивается прошлое, а настоящее описывается в розовом цвете, - до идиллии здесь безмерно далеко. Деревенские жители в прозе Абрамова в большинстве случаев не слишком доброжелательны друг другу. Автор отнюдь не пытается скрыть тот факт, что в деревне и маленьком городке в результате разрушения общины и внедрения новой технологии резко ухудшились нравы. Эти произведения написаны в глубоко пессимистическом духе, без всякого шовинизма и ксенофобии – присутствует лишь легкая насмешка над «городскими».

О деревенской жизни старой России, которая сохранилась вплоть до коллективизации, с глубокой любовью писал Василий Белов. Он взволнованно описывает старых ремесленников (со странно звучащими теперь именами – Иван Африканович, например) и нищих прежней России; он пишет о тесной связи с природой, о милых сердцу предрассудках крестьянства, о его своеобразных обычаях, о домовых. Его герои бедны и необразованны, но они мирные люди и живут в гармонии с собой и вселенной. Для Белова, как и для большинства писателей- «деревенщиков», большой город- место враждебное, угрожающее и даже опасное: дома здесь огромны и безымянны, народ холоден и молчалив. Белов родился в деревне близ Вологды, Солоухин – близ Владимира, в подлинной старой России. Солоухинская Россия- страна тысяч церквей и монастырей, престольных праздников, церковного звона, сельских свадеб и похорон, блаженных и юродивых. Солоухин поглощен красотой природы и архитектуры, и он очень много сделал для сохранения икон и старых храмов. Будь у Солоухина любимый западный писатель , это был бы Кнут Гамсун – герои Гамсуна не испорчены цивилизацией, они бегут от бездушия городов, от материализма, индустрии и американского (западного) образа жизни. Сравнение с Гамсуном, увы, кажется зловещим, если вспомнить поведение этого выдающегося писателя в годы немецкой оккупации.

И Астафьев, и Распутин родились в Сибири и прожили там всю жизнь. Их мир – тайги, могучих рек и потомков землепроходцев. Романы Распутина проникнуты глубокой меланхолией. Так, в «Пожаре» описывается падение нравов в маленьком городке. Горят склады, но местные жители не гасят пожар, а мародерствуют и даже убивают. У них нет корней, нет привязанностей, они лишь зарабатывают деньги, пьют и воруют. Рассказ ведется от лица милиционера Ивана Петровича, который к концу повести теряет свой дом и решает покинуть город. Но у него мало надежды найти новое пристанище в другом краю России, где у людей еще остались моральные нормы, где они еще заботятся друг о друге, по – прежнему знают разницу между добром и злом. В «Прощании с Матерой», ранней и наиболее известной повести Распутина, люди также теряют свои дома, хотя и по другой причине: это рассказ о последних днях поселения на острове посреди Ангары, который обречен на гибель под натиском прогресса, символизируемого гигантской гидроэлектростанцией .

От большинства произведений писателей-«деревенщиков» веет грустью, и причины этого понятны. При советской власти исчез традиционный уклад деревенской жизни, природа систематически уничтожалась, а уровень жизни крестьян, особенно нечерноземных районах Северной России, был катастрофически низким. Село обезлюдело, из жителей остались в основном слабые и безынициативные. Но «деревенщики» грустят даже по этому уходящему миру. Когда критики насмешливо называют их «мужиковствующими» и вспоминают слова Маркса об «идиотизме деревенской жизни», они отвечают, что идиотизм городской жизни еще ужаснее.

Каковы были политические убеждения писателей – «деревенщиков» до периода гласности? Хотя они откровенно писали о положении дел на селе, партийные цензоры относились к ним в общем и целом терпимо; Солоухина критиковали за слишком рьяное восхваление православной церкви, но реального вреда ему это не принесло: вскоре после критического разноса он получил Ленинскую премию. Писатели- «деревенщики» были патриотами, они крайне болезненно воспринимали невозвратные потери, понесенные русским селом. Они глубоко почитали старые традиции, обычаи и религию (иногда языческую) и полагали, что сто лет назад жизнь была лучше. Они весьма скептически относились к прогрессу, не жаловали городскую интеллигенцию и ненавидели массовую культуру за то, что она заимствуется у Запада и жадно поглощается городской молодежью. Большинство этих писателей не состояли в партии, но никто из них не был в открытой оппозиции к партии. Наоборот, некоторые входили в руководство Союза писателей и при необходимости отдавали должное роли партии в советской истории, хотя действительность, которую они описывали в своих романах, отнюдь этого не подтверждала – ведь именно партия была в ответе за коллективизация. В общем, эти лояльные граждане стояли вне политики или, по меньшей мере, вне активной политики хранили свои политические убеждения для себя и ближайших друзей. Некоторые из них публиковались в журналах с консервативной репутацией – например, в «Нашем современнике». Другие – Абрамов, Белов, Шукшин, Яшин, Залыгин – публиковались в «Новом мире». Никто из них не стал диссидентом и не помышлял о публикации своих произведений в самиздате или за границей.

Политизация писателей – «деревенщиков» началась в период гласности и перестройки. С плотников, строящих деревенскую баню, Василий Белов переключился на интеллигенцию грешного города. Действие его нового романа «Все впереди» начинается на площади Пигаль в Париже: героиня, слабая русская женщина, смотрит порнографический фильм. Это неотвратимо приводит ее к моральному падению. Она оставляет своего русского мужа и становится женой негодяя- еврея. Но если Париж грешен, то и Москва не лучше – это кошмарная мешанина металла, стекла, резины, бензинового смрада; сверх всего, здесь масса иностранцев. Происходит нечто дьявольское: русскую душу и тело систематически отравляют алкоголем, наркотиками и свирепой «сексплуатацией» евреи и прочие космополиты – посланцы Сатаны (президент Кеннеди тоже замешан в отравлении русского народа). Белов ставит диагноз: чтобы уничтожить народ не нужна водородная бомба; достаточно его совратить, поссорить детей с родителями, восстановить женщин против мужчин. Это сделать нелегко, но можно. Что спасало Россию в прошлом? Крестьянская изба. Россия гибнет не из- за ракет «Першинг», а из-за исчезновения крестьянской избы. То же раздражение видно и в статьях Белова. Даже в родной Вологде ему приходится наблюдать рок- группы и полуголых стриптизерок, трясущих животами и бедрами.

Если бы речь шла только о талантливом писателе, который оставил свою исконную среду, стал писать о чуждом ему мире и создал гротескную карикатуру, то случай Белова не представлял бы особого интереса Но это – часть широкого явления, о постепенного сдвига вправо и даже к крайней правой целой группы писателей. Некоторые идеи, провозглашавшиеся ими в эпоху гласности, содержались в их произведениях и раньше – вряд ли они изменились за какой- то месяц. И все же этот идеологический сдвиг остается загадкой, его невозможно объяснить узостью мышления или неприязнью горстки провинциалов к столице. Это трудно понять еще и потому, что и Белов в Вологде, и Распутин в Иркутске, и другие писатели – «деревенщики» вряд ли встречали в своем окружении много евреев, масонов, сатанистов, иностранных агентов или космополитов. Модернизм, который они так презирают, московская интеллигенция, которая им столь отвратительна, русофобия, которую они поносят, - вряд ли все это почерпнуто из личного опыта. Они знают об этом, скорее всего, понаслышке.

В Германии, США и других странах писатели и художники, живущие вне больших городов, традиционно относятся с неприязнью к коллегам (и критикам) в центре, ибо те диктуют тематику, предопределяют успех произведений, оказывают влияние на издательства и средства информации. Но – вот что удивительно – советские писатели – «деревенщики» были не обездоленными детьми, а частью элиты. К ним относились с величайшим пиететом, их работы печатали миллионными тиражами, среди них были лауреаты Ленинских и Сталинских премий, Герои Социалистического Труда, депутаты Верховного Совета и так далее. Столь же политические союзы, в которые они вступили: с ветеранами- коммунистами, военными писателями, не испытывающими никаких восторгов по поводу старых церквей (и деревни вообще), и даже с литературными функционерами, которых в прежние годы они откровенно презирали.

Почему политика Горбачева и писания либералов вызвали столь яростную реакцию? Почему творческая работа многих из этих писателей в 1987 году внезапно оборвалось, – по крайней мере, временно? Почему они взамен обращаются к политическим выступлениям, статьям, полемике, воззваниям? Позднее мы вернемся к этим вопросам, но пока справедливость требует признать, что не все пошли в этом направлении.

Когда наступила эпоха гласности, некоторых из ведущих писателей (Абрамова, Яшина, Липатова, Шукшина) уже не было в живых, но, будь иначе, вряд ли все они присоединились бы к Белову и Распутину и встали бы на путь экстремизма. Другие знаменитые писатели (Сергей Залыгин, Виктор Астафьев, Борис Можаев) были по-прежнему активны, но отказались последовать за бывшими и перейти в стан крайней правой.

Наиболее видная фигура в лагере патриотов- демократов – академик Дмитрий Лихачев, патриарх исследователей древней русской литературы и истории. В конце прошлого века в знаменитом очерке о распаде лагеря славянофилов Милюков назвал философа Владимира Соловьева глашатаем левых славянофилов, противопоставив его правым. Соловьев ответил, что, насколько ему известно, он – единственный представитель левого славянофильства и жаждет подать в отставку с этого поста. Утверждают, что Лихачев находится в том же положении среди патриотов, однако такая параллель не совсем верна. Есть и другие- например, еще один академик, Сергей Аверинцев, исследователь религии, и Сергей Залыгин, который стал главным редактором национализма. Они не разделяют ненавистничества и страха экстремистов и не считают, что военная диктатура- панацея для России. Они с неудовольствием взирают на новое единение правых патриотов со старым сталинистами и расистами. Некоторые из них продолжают сотрудничать с бывшими товарищами, - к примеру, Залыгин пригласил известных писателей, вроде Белова, писать для «Нового мира». Другие занятия более непримиримую позицию по отношению к шовинизму – Лихачев, скажем, неоднократно заявлял, что есть коренное различие между патриотизмом, любовью к своей стране, и национализмом, ненавистью к другим странам. Лихачев был в первых рядах защитников природы, выступал против поворота сибирских рек, боролся за публикации патриотических работ вроде «История России» Николая Карамзина, запрещенной после революции. Но он не желал иметь ничего общего с теми, кто поддерживал обскурантов и шовинистов. В период гласности это привело к открытому конфликту между Всесоюзным фондом культуры, председателем которого был Лихачев, и националистическим Фондом культуры, с Петром Проскуриным во главе.

С закатом марксистско- ленинской идеологии можно было вполне ожидать возрождение патриотизма. Предвидим был и раскол между консервативными и либерально- демократическими националистами. Основным полем стали некоторые литературоведческие («Вопросы литературы») и литературные журналы- «Наш современник», «Молодая гвардия», которые и после 1985 года играли ведущую роль в возрождении новой русской правой.

Патриотический дух проявил себя еще ранее - на выставках художника Ильи Глазунова. Он писал религиозные сюжеты (вроде возвращения блудного сына), изображал сцены русской истории (картины о Куликовской битве и о царевиче Дмитрии). Глазунов – отличный ремесленник, в его работах не было никаких модернистских отклонений; это – социалистический реализм наизнанку. Знатоки смеялись над ним, но множество людей стремились посмотреть на его картины; и Глазунов мягко журили партийные критики (а до эпохи гласности некоторые его картины не выставлялись), у него были важные покровители и он не подвергался санкциям. Какое –то время с ним сотрудничал лидер «Памяти» Дмитрий Васильев, но они не смогли ужиться.

В конце 60–х годов диссиденты- националисты и религиозники открыты открыли для себя славянофилов, а вскоре и в официальных литературных журналах появились схожие мотивы- иногда в форме страстных, хотя и примитивных воззваний (Чалмаев), иногда более наукообразные (Лобанов, Кожинов). Их утверждения можно вкратце изложить так: Россия становится духовно опустошенной, американизированной, ее национальными ценностями пренебрегают либо отвергают их вовсе. В результате русское общество становиться материалистическим, обывательским, лишенным корней, открытым дурным космополитическим влиянием. Это была «антибуржуазная» критика, напоминавшая «Кultur Kritiker» правого толка на Западе. Новые правые

говорили: верно, Россия стала сильней в экономическом и военном отношении. Но при этом утрачено ее внутреннее содержание: национальное наследие, корни, все специфически русское – национальный характер, идеалы и идеализм, крестьянство как колыбель национальной культуры. Без этого Россия – лишь пустая оболочка.

Второй главной идеологией националистов был тезис о «едино потоке» русской истории и культуры, который, разумеется, полностью противоречил ленинизму. Согласно Ленину (и официальной идеологии), в русской истории и культуре было прогрессивное начало, ставшее путеводной звездой для коммунистов. К прогрессивным деятелям относили Петра Великого (хотя бы отчасти), народных бунтарей, а также литераторов вроде Герцена, Чернышевского и Горького. По другую сторону баррикад находилось большинство царей, угнетатели и эксплуататоры, реакционеры и религиозные обскуранты – и от этой части национального наследия прогрессивные русские должны были отказаться. Большинству неославянофилов приходилось осторожно маневрировать на этом поле: прогрессивная традиция и ее герои, восхваляемые Лениным и Плехановым, для них значили очень мало. В публичных выступлениях они шли на компромисс: прогрессивная традиция прекрасна и отбрасывать ее не надо, но крестьянству, церкви (как воительнице за национальное единство), Достоевскому и славянофилам следует наконец отдать должное.

С такими идеями можно соглашаться или не соглашаться, в любой другой стране они не казались бы столь шокирующими. Однако Советский Союз того периода был по–прежнему тоталитарным обществом, и никакие отклонения от официальной идеологии не допускались. В этих условиях идеи «единого потока» не могли восприниматься просто как определенная дань монархии, церкви и другим врагам революции и социализм – они грозили далеко идущими следствиями. Это могло означать, что в гражданской войне и красные и белые были правы. Если правы и Николай 11, и Ленин, то революции могло и не быть, - возможно, установилось бы нечто среднее между большевизмом и монархией. Одна из основных националистических групп – национал–большевики – примерно на этом и строила свою идеологию.

Еретикам надо было дать отпор, но, если учесть масштабы ереси, отпор был мягок и нерешителен; это позволило националистам продолжать борьбу. Они облегчали свое положение, не атакую большевизм в лоб. Наоборот, они старались – и небезуспешно - подладиться под партийную линию. Например, Кожинов объявил Достоевского критиком буржуазного общества; Лобанов отыскал в «Бесах» ужасный пример американизации души; по Ланщикову (еще один идеолог провой), сам факт большевистской революции – яркая демонстрация особой исторической миссии России. Националисты стремились показать, что они вне политики, что их заботят только вопросы культуры. В поддержку своих доводов они обильно цитировали Маркса, Ленина и Брежнева. Они не касались жестокого убийства царской семьи, гонений на церковь после 1917 года или страшных эксцессов коллективизации. Обширная антисионистская и антимасонская пропаганда не выходила за рамки партийной линии: все преступления совершались Троцким и другими космополитами, но вовсе не Лениним и (почти не) Сталиным. Лояльность националистов советскому государству и марксизму – ленинизму не подлежала сомнению. Произошли ли коренные в них мировоззрении, скажем, между 1970 и 1990 годами? Сначала они (или декларировали, что верили) в бесспорно положительную роль Коммунистической партии. Всегда ли они были заклятыми врагами коммунизма? Может, до эпохи гласности они просто говорили на эзоповом языке, чтобы не вступать в конфликт с цензурой? Почему они не пользовались самиздатом? Если судьба нации была под угрозой, несомненно, некоторые из них могли бы проявить чуть больше смелости.

Нелегко дать уверенный ответ на эти вопросы. Некоторые ведущие деятели «националистической партии» были старыми коммунистами. Сергей Викулов, редактор «Нашего современника», составил себе скромное имя на рассказах из деревенской жизни, отличавшихся явной лакировкой действительности. Анатолий Иванов, редактор «Молодой гвардии», занимался антирелигиозной пропагандой во времена, когда этого уже не требовалось. Но другие видные консерваторы (например, Кожинов), насколько известно, всегда были патриотами и воздавали должное партийной линии лишь по минимуму.

То, что националисты не пошли на открытое противостояние своим идеологическим противникам в партийном руководстве, объяснимо – они боялись потерять литературную трибуну. Даже при коммунистической цензуре они могли, в конечном счете, принести пользу своему делу. Поведи они себя, как Сольженицын или Бородин, они оказались бы вне России или тюрьме и не смогли бы публиковаться. Идти на такой риск националисты не хотели.

Цензура обязывает применять эзопов язык. Когда один из националистов захотел выразить неудовольствие войной в Афганистане, ему пришлось говорить об агрессивной стратегии Троцкого, а не называть кошку кошкой. В дискуссиях о славянофилах они должны были все время подчеркивать прогрессивностью этих мыслителей (в доказательство приводился, например, тот факт, что славянофилы требовали аграрной реформы) и замалчивали их явно обскурантистские высказывания. Верующие (Солоухин) время от времени должны были возвещать, что в глубине души они атеисты. Когда власти требовали, националисты нападали на Пастернака и Твардовского, но очень редко трогали Сталина и никогда – Ленина. Сокрытие своих чувств стало для них второй натурой. Они были не из того материала, из которого делаются герои и мученики.

Иногда эзопов язык становился таким тесным, что подлинную мысль автора нельзя было понять. Так, большинство консерваторов постоянно объявляли Куликовскую битву (1380) поворотным пунктом русской истории. Те, кто изучал русскую историю, знают, что на Куликовом поле московский князь Дмитрий Донской разбил монголо–татарское войско, но битва отнюдь не была решающей – монголо - татары вернулись, разорили Москву и властвовали над русскими княжествами еще сто лет. Так вот, утверждалось, что на самом деле русские националисты, обращавшиеся к теме Куликовской битвы, метили не в монголо – татар, а в «коалицию космополитов» – врагов России. Если это так, то подобный путь определения врага слишком уж запутан - невозможно понять, и тут они могли бы высказаться откровенней.

Из писаний националистов видно, что при всем их восхищении историческими и культурными традициями России они знали их не так хорошо, как того можно было ожидать. Правда, эта тематика широко не изучалась, и литература была не слишком доступна, но так или иначе – когда один из авторов ссылается на «Нила Саровского», это все равно, как если бы католик упомянул святого Августина Ассизского. Короче говоря, вера националистов была крепка, но похоже, что лучше разбирались в своих врагах, чем в национальных традициях, ценностях и идеалах.

В целом националисты сражались с либералами внутри и вне партийного аппарата довольно успешно. Правда, бывали и неудачи: при Брежневе и Черненко их дела шли лучше, чем при Андропове. Время от времени главных редакторов журналов меняли, но в их кресла садились их же единомышленники. Периодически идеи русского мессианства приглушались, однако в целом националисты удерживали и даже расширяли и укрепляли свои позиции. «Роман-газета» – единственное массовое и очень недорогое литературное периодическое издание – печатала авторов почти исключительно из лагеря националистов.

Их идеологические противники терпели поражения. Александр Яковлев, фактический глава идеологического отдела ЦК, в 1972 году открыл огонь по «антиисторизму русофилов». Он критиковал их культ религии и защищал революционных демократов. В результате Яковлев был на много лет отправлен послом в Канаду – понадобился приход Горбачева к власти, чтобы вернуть его в Москву. Впоследствии Яковлев стал членом Политбюро и жупелом русофилов, хотя он редко вмешивался в споры между националистами и либеральными демократами. Вероятно, националисты были правы в своей неприязни к нему – это был единственный человек в политическом руководстве, который обладал и знаниями, и твердыми убеждениями: не экстремист, но и не безоглядный западник, русский патриот, но и демократ в традициях русской интеллигенции, которая не принимала шовинизма и религиозного обскурантизма.

«Наш современник» победил в конфликте с либеральным «Новым миром»: дело закончилось изгнанием Твардовского, главного редактора «Нового мира», и всей его редколлегии. «Новый мир» резко критиковал писания лидеров новой правой; это не было единственной причиной его разгрома, но несомненно явилось одной из главных причин. Было ясно, что, хотя партийное руководство не намеревалось принимать в целом националистическую доктрину в том виде, в каком она преподносилась на страницах «Нашего современника» и «Молодой гвардии», и требовало от правых не переходить известных границ в отношении марксизма – ленинизма, либералов оно считало куда более чуждой и потенциально опасной группой. В1969- 1970 годах «Новый мир» и «Молодая гвардия» подвергались чистке. Но если последний журнал через год преспокойно вернулся к своей прежней редакционной политике, то «Новый мир», по существу, на двадцать лет был обречен на молчание. Важную роль в падении «Нового мира» сыграло «Письмо одиннадцати» – открытое письмо, опубликованное в «Огоньке» в 1969 году, в котором некоторые видные литераторы выступили в защиту взглядов «Молодой гвардии». Насколько можно судить, все одиннадцать авторов письма занимали хорошее положение в партии. Вряд ли они подписали этот текст без поощрения свыше. Письмо означало, что русский национализм (опять- таки в точно очерченных пределах) получил официальное одобрение и что заложены основы для альянса националистов и коммунистов, который через 20 лет станет политической реальностью.