Ernst Niekisch - Klassenkampf

Vorbemerkung: Nachstehender Aufsatz erschien im November 1932 in der Zeitschrift „Widerstand“. Unserem Erachten nach haben die Zeilen Niekischs auch heute Geltung, man braucht lediglich die geschilderte Situation in die Gegenwart zu projizieren. Wie damals die Politische Klasse der Weimarer Republik eine faktische Allianz mit den Versailler Siegermächten einging, so ging nach dem Zweiten Weltkrieg die Politische Klasse der Bundesrepublik eine Symbiose mit dem westlichen Imperialismus und Globalisierungskapitalismus ein. Zur näheren Definition von Klassenkampf sei noch angemerkt, dass wir unter Proletariat die Gesamtheit der Lohnarbeitenden verstehen. Auch die postindustrielle Dienstleistungs- und Kommunikationsgesellschaft basiert – ebenso wie die Industriegesellschaft - auf den Grundsätzen des Privateigentums an Produktionsmitteln und der Lohnarbeit; also ebenfalls auf kapitalistischer Ausbeutung und Klassenkampf von oben.

Richard Schapke, im Juni 2004

1.

Der Unterschied der Klassen und der Gegensatz, der aus sachlichen Gründen zwischen ihnen besteht, ist eine Gegebenheit, die unvermeidlich auf den Besonderheiten der menschlichen Natur, ferner den Voraussetzungen der menschlichen Gesellschaft und ihrer Gliederung beruht. In den Zeiten der „organischen Gesellschaft“ verbarg sich der Klassengegensatz hinter den Spannungen, die zwischen den verschiedenen Ständen niemals erloschen. Reich und arm, hoch und niedrig, mächtig und schwach, Herr und Knecht, Arbeitgeber und Arbeitnehmer, aber auch Edelmann und Bürger sind keinesfalls nur Polaritäten innerhalb eines harmonischen Ganzen, die sich gegenseitig ergänzen; sie bezeichnen Sprengkräfte, die das gesellschaftliche Gefüge zu bändigen hat, gegen die es sich unausgesetzt zur Wehr setzen muss.

Wenn sich das Gefühl des Klassengegensatzes zu der Entschlossenheit steigert, ihn durchzufechten, dann wandelt sich der Klassengegensatz zum Klassenkampf. Der Klassengegensatz ist eine vorhandene Tatsache, die jenseits des menschlichen Willens liegt; der Klassenkampf ist eine bewusste Zuspitzung des Gegensatzes, die erst der menschliche Wille hervorbringt. Den Klassengegensatz findet man vor, den Klassenkampf organisiert man. Der Klassengegensatz ist ein Zustand, der Klassenkampf eine Mobilmachung. Klassengegensatz ist Schicksal, Klassenkampf Aufstand gegen das Schicksal.

Die Klassenschichtung ist vertikal; sie geht von unten nach oben. Unten trägt man Lasten; der Druck des Ganzen ruht darauf. Je weiter man nach oben steigt, desto „unbeschwerter“ ist man, desto freier vermag man sich zu bewegen, desto höher kann man Kopf und Schultern strecken. Der Blick von unten nach oben ist wesentlich anders als derjenige von oben nach unten. Unten gibt es nichts, was für den, der oben steht, beneidenswert wäre. Wer oben ist, hat keinen Anlass, auf den unter ihm „neidisch“ zu sein; er genießt seine Höhe, seine „Erhabenheit“, sooft sein Auge nach unten fällt. Das Oben hingegen, das von unten her betrachtet wird, erscheint als das bessere, das glücklichere Los. Man ist ausgeschlossen davon, indem man unten ist: also leidet und neidet man.

So ist es begreiflich, dass sich der Wille zum Klassenkampf immer unten entzündet. Wer oben ist, findet den Bestand der Weltordnung daran geknüpft, dass er seinen erhöhten Platz nicht verliert; wer bevorzugt ist, glaubt stets, es auch mit Recht zu sein. Er steht im Rahmen des Klassengegensatzes auf der Lichtseite; da entwickelt sich kein Antrieb, kämpferisch die Stellungen der Schattenseite zu erobern. Der Klassenkampf zielt auf das Vorrecht, oben zu sein; wer oben ist, läuft Gefahr, nach unten gestürzt zu werden, sobald der Klassenkampf entbrannt ist. So haben alle, die obenan sind, gute Gründe, den Klassenkampf als Frevel und Verruchtheit zu brandmarken. Oben ist es gut sein; damit man sich dort sicher fühle, ist es nötig, dass die von unten sich mit der gleichen Zufriedenheit in ihren Tiefen heimisch machen. Klassenkampf ist bereits Erdbeben; der Boden, auf dem man sich eingerichtet hat, schwankt. Der Klassenkampf wird als Weltübel verfemt: darin ist man sich oben allgemein einig. Wenn man ebenso allgemein unten beistimmte, wäre der Klassenkampf aus der Welt geschafft; wer oben ist, bräuchte nie zu fürchten, je nach unten gerissen zu werden. Aber man stimmt unten nicht allgemein bei. Es lockt, nach oben zu drängen; die, welche nichts zu verlieren haben als ihre Ketten, machen immer wieder den Versuch, alles zu gewinnen. So kommt der Lärm des Klassenkampfes niemals zum Schweigen.

2.

Der Marxismus behauptet, die treibende Kraft der Geschichte sei der Klassenkampf; die Geschichte sei „nichts als die Geschichte der Klassenkämpfe“. Er selbst ist das geschichtlich umfassendste Unternehmen, das Klassenbewusstsein der unteren Schichten im Weltmaßstabe zu schärfen und es mit dem Fanatismus des Klassenkampfwillens zu durchtränken. Seine Geschichtsdeutung ist eines der Mittel, den Klassenkampfwillen anzuspornen: er erklärt Geschichte so, wie er Geschichte machen möchte.

Seit siebzig Jahren wird der deutsche Arbeiter zum Klassenbewusstsein erzogen, wird er für den Klassenkampf einexerziert. Es gibt in der ganzen Welt keinen Arbeiter, dessen Klassenkampfbewusstsein geschulter, dessen Klassenkampfwille gedrillter wäre. Trotzdem hat der deutsche Arbeiter bis zu diesem Tage noch nicht die Revolution der proletarischen Klasse gewagt. 1918 war ein bloßer Zusammenbruch: die Koalitionspolitik aber danach war nicht Klassenkampf, sondern Lakaiendienst für die bürgerliche Ordnung, wie nicht nur die Fußtritte beweisen, mit denen gegenwärtig die schmachvolle Selbstentäußerung des Arbeiters quittiert wird. Der proletarische Klassenkampfgedanke entfaltete bis zu diesem Tage in Deutschland keine geschichtsbildende Kraft.

3.

Klassenkampf war der Aufstand des französischen Bürgertums gegen die feudale Gesellschaftsordnung im Jahre 1789 gewesen. Unter den Nachfolgern Ludwigs XIV. war die große Weltstellung Frankreichs Stück für Stück abgesunken. Frankreich verlor sein amerikanisches Weltreich. Es wurde in Europa von Preußen und Österreich überflügelt. Die Staatsverschuldung lähmte die außenpolitische Bewegungsfähigkeit. Die herrschende feudale Schicht vergeudete ein glanzvolles geschichtliches Erbe; sie war auf dem Wege, Frankreich in den völligen Ruin zu treiben. Sie war eine schlechte Sachwalterin der nationalen Lebensnotwendigkeiten geworden.

Gab es einen besseren Sachwalter dieser Lebensnotwendigkeiten? Das Bürgertum nahm in Anspruch, es zu sein. Die Emigranten, die von Koblenz aus landesverräterischerweise das Ausland gegen Frankreich hetzten, bestätigten nachträglich diesen Anspruch.

Das Bürgertum verjagte den Adel aus Klassenkampfinstinkten. Aber er hatte aus nationalpolitischen Gründen verdient, verjagt zu werden. Die Umwälzung war weitaus mehr als ein soziales Ereignis: der Klassenkampfgedanke verschmolz hier mit einem glühenden nationalen Pathos. Der französische Bürger rettete sein Vaterland vor dem rückständigen Europa, indem er seinen König und seinen Adel köpfte. Der Umsturz der Gesellschaftsordnung brachte ihm reichen sozialen Gewinn. Aber dieser Umsturz hatte doch im Ganzen eine nationale Funktion erfüllt. Der bürgerliche Klassenkampf war die Form, in der sich unter den gegebenen Umständen der nationale Selbstbehauptungskampf Frankreichs allein erfolgreich vollziehen konnte. Der Klassenkampf war ein Mittel des nationalen Kampfes. Der nationale Kampf, nicht der Klassenkampf, gab dem Geschehen seinen letzten Sinn. Der Klassengegensatz wurde zum Klassenkampf erhitzt, damit er eine politische Triebkraft werde und eine nationale Notwendigkeit erfülle. Das französische Bürgertum wurde zur herrschenden Schicht, weil sein Klassenkampf sich der Gesetzlichkeit des politischen und nationalen Daseins Frankreichs unterworfen hatte. In den Klassenkämpfen der französischen Revolution erschöpft sich nicht ihr eigentlicher Inhalt. Weil das französische Bürgertum Frankreichs nationale und politische Machtstellung neu begründete, fiel ihm auch die soziale Führung zu: es blieb Sieger im Klassenkampf, weil es den nationalen Kampf siegreich zu Ende geführt hatte.

Wie der französische Bürger Frankreich vor dem Absturz in die politische Ohnmacht bewahrte, so rettete der russische Arbeiter Russland vor dem Verhängnis der Zerreißung und Kolonialisierung. Die russische feudale und bürgerliche Oberschicht hatte sich mit den Landesfeinden verschworen; sie hätte die nationale Unabhängigkeit preisgegeben, wenn ihr Sicherheiten für die Aufrechterhaltung ihrer bevorrechteten Klassenlage geboten worden wären. So wurde einfach das Dasein der oberen Klassen zu einer Gefährdung Russlands; wollte Russland unabhängig und in außenpolitischer Freiheit fortbestehen, mussten jene Klassen vernichtet werden. Sie waren Agenten und Verbündete der westlichen Mächte; die Verteidigung ihrer Klassenvorrechte war Landesverrat. Demgemäß wurde ihnen das Schicksal der Landesverräter zuteil. Das ewige Russland war bei den Partisanengruppen, war bei den Regimentern der revolutionären Arbeiter; sein berufener Treuhänder war über Nacht Lenin geworden. Der Klassenkampfgedanke hätte keine Zündkraft gehabt, wenn er nicht mit dem Dynamit der nationalen Sendung geladen worden wäre. Der Klassenkampfgedanke war bisher gewiss als Wirklichkeit vorhanden; aber er war stumpf und ohne Schwung; er hatte nur im Gebälk geschwelt. Er wurde zur aufschießenden, das Faule verzehrenden und die unzerstörbare Substanz läuternden Feuersäule in dem Augenblick, in dem er jenen nationalen Auftrag übernahm, für den die Stunde höchster russischer Not ein gehorsames und opferbereites Werkzeug suchte. Auch die russische Revolution war eine nationale Revolution. Der klassenkämpferische Wille des russischen Arbeiters hatte seine politische Funktion: er war die soldatische Moral, die den Arbeiter sogleich in Marsch setzte, als man ihn rief, Weltgeschichte zu machen.

4.

Es ist das Besondre der deutschen klassenbewussten Arbeiterschaft, dass sie der Begegnung mit dem nationalen Pathos beharrlich auswich; das trifft auf Sozialdemokraten ebenso zu wie auf Kommunisten. Sie versteift sich auf ihren Klassenkampfegoismus; der breitere nationale Horizont schreckt sie. Seit 1918 erlebt sie, dass das Klassenbewusstsein, das sich dogmatisch streng auf sich selbst beschränkt, politisch völlig ertraglos ist. In ihm selbst liegt kein politisches Gewicht; wehrt es sich dagegen, Hebel zu sein, um nationale Dinge einzurenken, dann ist es außerstande, in den Ablauf des Geschehens als wirkende Kraft einzugreifen. Sozialdemokratie wie Kommunistische Partei sind unlebendige Gebilde; ihnen mangeln die Ausstrahlungen, um Deutschlands politischen Raum damit zu durchdringen. Der sozialdemokratisch gefärbte Klassenkampf wurde zur hohlen Phrase; er erschütterte das deutsche Bürgertum nicht, und soweit er sich bemühte, sich in Politik umzusetzen, wurde er ein Element der Begünstigung der französischen Außenpolitik. Der kommunistisch gefärbte Klassenkampf dagegen verzettelte sich in sinnlosem Radau. Er bemühte sich, ein Ausläufer der Weltrevolution zu sein; da er aber auf deutschem Boden nicht wohl ein Instrument der fanatischen Glut des russischen Nationalismus zu sein vermochte, blieb er eine sehr leere, unschöpferische Angelegenheit.

Der bürgerliche Charakter der Versailler Ordnung ist geradezu eine Herausforderung des deutschen Arbeiters, seinem Klassenkampfwillen deutschen Freiheitswillen einzuschmelzen. Die Sozialdemokratie verharrt vor dieser Herausforderung in träger Stummheit. Der deutsche Kommunismus fühlt sich durch diese Herausforderung gelegentlich schon gereizt; das äußerste aber, was er wagte, war: mit dem deutschen Freiheitswillen taktisch zu tändeln. Auch das ist wieder vorüber; inzwischen zog er sich auf seinen ebenso reinen wie toten Klassenegoismus zurück.

Dass der Klassenkampfwille des deutschen Arbeiters sich dem nationalen Pathos unzugänglich erweist, sichert zuverlässiger als alles andere die soziale Machtstellung des deutschen Bürgertums, begünstigt die Restauration und fördert den Faschismus. Die deutsche Oberschicht steckt mit den ausländischen Feinden unter einer Decke; sie paktiert mit Versailles wie die russische Oberschicht mit Frankreich, England, Japan und Amerika hatte paktieren wollen. Sie verschiebt ihr Kapital ins Ausland; sie liefert auf dem Wege internationaler Vertrustung und Verschuldung die deutsche Wirtschaft übel wollenden Nachbarn aus. Ihre Erfüllungspolitik ist eine Politik fortgesetzter Selbstpreisgabe. Sie hat kein moralisches Recht mehr, da zu sein.

Aber es ist niemand da, der um Deutschlands willen ihr das Handwerk legt. Nur durch einen Klassenkampf könnte es geschehen, dessen eigentliche Triebkraft der Sturmhauch deutscher Freiheitsleidenschaft wäre. Die Idee des Klassenkampfs alleine erteilt dem deutschen Arbeiter dazu keine Vollmacht; ihr Atem ist, wie er selbst fühlt, für eine solche geschichtliche Aufgabe gar nicht ausholend genug.

So bleibt diese nationale Aufgabe ungetan.

So vermag die deutsche bürgerliche Ordnung ihr System der Rückversicherung (…) immer vollkommener auszubauen. (…)

Das ist das Hoffnungslose der deutschen Lage: dass sich die Verbindung zwischen proletarischem Kampfwillen und nationalem Pathos nicht als ein schlechthin elementarer Vorgang vollzogen hat.

Klassenkampfwille, der auf seine Reinheit und Unverfälschtheit achtet, befreit nicht einmal die soziale Schicht, die ihn pflegt.

Klassenkampfwille als politisches Organ und Gefäß nationalen Lebenswillens befreit Völker.

Перевод с иемецкого:

ЭРНСТ НИКИШ. КЛАССОВАЯ БОРЬБА

Предисловие. Нижеследующая статья появилась в ноябре 1932 года в журнале «Сопротивление». По нашему мнению, строки Никиша не теряют значения и сейчас, только описанную ситуацию необходимо только проецировать на современность. Как в ту пору политический класс Веймарской республики фактически вступил в союз с версальскими державами-победительницами, так и после второй мировой войны политический класс федеративной республики образовал симбиоз с западным империализмом и капитализмом, вступившим в процесс глобализации. Для более четкого определения понятия «классовая борьба» следует также заметить, что под пролетариатом мы понимаем совокупность наемных рабочих. Постиндустриальное общество, в котором господствует сфера услуг и связи – точно так же, как и индустриальное общество – основывается на принципах частной собственности на средства производства и заработной платы, равным образом, как и на капиталистической эксплуатации и классовой борьбе.

Рихард Шапке, июнь 2004 года

1.

Различие между классами и антагонизм между ними, который вытекает из материальных причин, является данностью, которая основывается с неизбежностью на особенностях человеческой природы, на предпосылках человеческого общества и его стратификации. Во времена «органического» общества классовый антагонизм скрывался за напряженными отношениями, которые никогда не прекращались между различными сословиями. Богатый и бедный, высокий и низкий, могущественный и слабый, работодатель и работник, а также аристократ и бюргер не являлись никоим образом только полярностями внутри гармонического целого, которые взаимно дополняли друг друга, они определяли деструктивные силы, которые общественная структура должно было усмирять и против которых она должна была беспрерывно обороняться.

Когда чувство классового антагонизма обостряется до уровня решимости его использовать, классовый антагонизм обращается в классовую борьбу. Классовый антагонизм это наличный факт, который лежит по ту сторону человеческой воли; классовая борьба означает сознательную мобилизацию. Классовый антагонизм это судьба, классовая борьба – восстание против судьбы.

Классовое деление идет по вертикали, оно идет снизу вверх. Внизу несут бремя, давление целого покоится на этом. Чем дальше поднимаются вверх, тем больше становятся «необремененными», тем свободнее двигаются, тем выше могут поднять голову и шире распрямить плечи. Взгляд снизу вверх носит сущностно другой характер, чем сверху вниз. Внизу нет ничего, на что бы позавидовал тот, кто стоит наверху. Кто наверху, у того нет причины завидовать тому, кто под ним; он наслаждается своей высотой, своей «возвышенностью», всякий раз, как его взгляд падает вниз. Высота напротив, тем, кто смотрит на нее снизу, кажется лучшей, более счастливой участью. Те, кто находятся внизу, этой участи лишены, и поэтому они страдают и завидуют.

Итак, понятно, что воля к классовой борьбе всегда появляется снизу. Кто вверху, находит состояние мирового порядка покоящимся на том, чтобы он не потерял свое возвышенное место, тот, кто находится в привилегированном положении, думает всегда, что это правильно. Он стоит в рамках классового противоречия на свету, поэтому и не появляется побуждения насильственным путем захватить места теневой стороны. Классовая борьба имеет своей целью преимущество быть наверху, кто наверху, того тревожит опасность, быть опрокинутым вниз, в то время как разгорается классовая борьба. Все, кто наверху, имеют хорошие основания, обозначать классовую борьбу как преступление и гнусность. Быть вверху хорошо, но чтобы чувствовать себя уверенно, необходимо, чтобы те, кто внизу, вели себя в своих глубинах с такой же умиротворенностью. Классовая борьба это уже поднятие земли, земля, на которой обустраиваются, колеблется. Классовая борьба объявляется вне закона как мировое зло, и насчет этого наверху царит единодушие. Если бы таким же образом все решили внизу, классовая борьба была бы изгнана из мира, и тем, кто наверху, не было бы нужды бояться быть сброшенными вниз. Но внизу все не будут согласны. Манит продвинуться наверх, те, которым нечего терять, кроме своих цепей, все время делают попытки захватить все. Поэтому шум классовой борьбы никогда не затихает.

2.

Марксизм утверждает, что движущей силой истории является классовая борьба, история это «ничто иное, как история классовой борьбы». Он сам является исторически обширнейшим предприятием обострить классовое сознание низших слоев в мировом масштабе и пропитать их фанатизмом воли к классовой борьбе; он объясняет историю так, как он хотел бы делать историю.

Уже семьдесят лет немецкий рабочий воспитывается в духе классового сознания, его натаскивают на классовую борьбу. Нет в целом свете рабочего, чья воля к классовой борьбе была бы более вымуштрованной. Несмотря на это немецкий рабочий до сегодня не отважился на революцию пролетарского класса. В 1918 был чистый провал: коалиционная политика являлась не проявлением классовой борьбы, а лакейским прислуживанием буржуазному порядку, как не только пинки ногами доказывают, которыми сейчас отвечают на позорное самоотречение рабочего. Идея пролетарской классовой борьбы не развилась до сего дня в Германии в силу, творящую историю.

3.

Классовой борьбой являлось восстание французской буржуазии против феодального общественного порядка в 1789 году. При наследниках Людовика XIV большой вес Франции в мире мало-помалу сокращался. Франция потеряла свю американскую мировую империю. В Европе ее обошли Пруссия и Австрия. Государственная задолженность парализовала способность к внешнеполитическим ходам. Господствующий феодальный слой расточал блестящее историческое наследство, он стоял на пути того, чтобы Франция обратилась целиком в руины. Он стал плохим выразителем жизненных интересов нации.

Имелся ли более лучший выразитель этих жизненных интересов? Буржуазия стала претендовать эту роль. Эмигранты, которые предательски по отношению к собственной стране науськивали заграницу на Францию, подтвердили в последующем эту претензию.

Буржуазия изгнала знать, действуя из инстинкта классовой борьбы. Но знать заслужила, чтоб ее изгнали, вследствие национально-политических причин. Переворот был намного большим, чем общественным событием.

Идея классовой борьбы сплавилась здесь с пламенным национальным пафосом. Французский буржуа спасал свою родину от отсталой Европы, обезглавив своего короля и его знать. Крушение общественного порядка принесло ему большую социальную выгоду. Но это крушение выполнило в целом национальную задачу. Классовая борьба буржуазии была формой, в которой при данных обстоятельствах смогло успешно произойти отстаивание национальной независимости Франции. Классовая борьба была средством национально-освободительной борьбы. Национально-освободительная борьба, а не классовая придала происходящему его решающее значение. Классовый антагонизм обострился до степени классовой борьбы, чтобы стать движущей силой в политике и сделать то, что необходимо для нации.

Французская буржуазия стала правящим слоем, так как ее классовая борьба подчинялась законности политического и национального бытия Франции. В классовых битвах французской революции не исчерпывается ее содержание. Так как французская буржуазия вернула Франции ее могущество, ей удалось также общественное лидерство: она вышла победителем из классовой борьбы, так как довела до победного конца национально-освободительную борьбу.

Как французский буржуа удержал Францию от падения в политическое небытие, так же русский рабочий спас Россию от судьбы быть расчлененной и колонизированной. Русский феодальный и буржуазный правящий слой вступили в сговор с врагами страны; они отреклись бы от национальной независимости, если бы им предоставили гарантии сохранения привилегированного классового положения. Так существование высших классов стало просто угрозой для России; если Россия хотела бы продолжить существовать как независимая страна, с руками, развязанными во внешней политике, те классы должны были быть уничтожены. Они были агентами и союзниками западных держав; защита их классовых привилегий становилась предательством страны. Таким образом, им выпала на долю судьба предателей страны. Вечная Россия была с партизанскими отрядами, она была с полками революционных рабочих, ее призванным властителем за мгновение стал Ленин. Идея классовой борьбы не имела бы зажигательной силы, если она не была бы нагружена динамитом национально-освободительной миссии. Идея классовой борьбы до сих пор существовала явственно в действительности; но она была инертной и была лишена порыва, и только в час опасности она получила развитие. Она превратилась в бурно растущий, поглощающий гниение и облагораживающий несокрушимую суть огненный столб в миг, когда она взяла на себя ту национальную задачу, для которой час величайшей русской опасности нашел послушное и готовое к жертвам орудие. И русская революция была также национальной революцией. Воля к классовой борьбе русского рабочего имела свою политическую функцию: она была солдатской моралью, которая рабочего тотчас же направила в поход, когда его позвали вершить мировую историю.

4.

Это было особенностью немецких классово сознательных рабочих, что они упорно избегали движения, пронизанного национальным пафосом, это касается социал-демократов точно так же, как и коммунистов. Они упорствуют в своем эгоизме классовой борьбы; более широкий национальный горизонт пугает их. Начиная с 1918 года они испытали на себе, что классовое сознание, когда оно в сильной степени ограничено самим собой, полностью нетерпимо в политическом плане. В нем самом не заключено никакого политического веса; оно хранит себя от того, чтобы быть рычагом, чтобы выправить национальные дела, так как оно не в силах вмешаться в течение событий в качестве действенной силы. Социал-демократия, как и коммунистическая партия это нежизнеспособные структуры; им не достает влияния, чтобы охватить им политическое пространство Германии. Классовая борьба, окрашенная в социал-демократические тона, стала голой фразой; она не принесла вреда немецкой буржуазии, и пока она прилагала усилия, чтобы превратиться в политику, она стала элементом пособничества французской внешней политике. Классовая борьба же по-коммунистически, напротив, обратилась в бессмысленный шум. Она старалась стать отростком мировой революции, так как не смогла быть инструментом фанатичного пыла русского национализма, то она оставалась совершенно пустым, нетворческим делом.

Буржуазный характер версальского порядка требует от немецкого рабочего соединить свою волю к классовой борьбе с волей к свободе для немецкого народа. Социал-демократия отнекивается от этого требования в вялой немоте. Немецкий коммунизм чувствует себя раздраженным этим требованием, самое крайнее, на что он решался, это флиртовать с волей к свободе для Германии на тактическом уровне. Но это вновь проходит, теперь он заново обособляется в своем классовом эгоизме, таком же чистом, как и мертвом.

То, что воля к классовой борьбе немецкого рабочего оказывается незатронутой национальным пафосом, это надежнее, чем все прочее, гарантирует господствующее положение в обществе немецкой буржуазии, благоприятствует реставрации и помогает фашизму. Немецкий правящий слой пребывает под одной крышей с иностранными врагами, он находится в сговоре с Версалем, как и русский правящий слой находился в сговоре с Францией, Англией, Японией и Америкой. Он вывозит свой капитал за границу, он передает немецкую экономику злонамеренным соседям путем международного трестирования. Его коллаборационистская политика является политикой постоянных уступок с нашей стороны. Он не имеет более морального права оставаться у власти.

Но нет никакого, кто ради Германии положил конец его проискам. Только через классовую борьбу это могло бы удастся, его собственная движущая сила была бы боевым настроем жажды немецкой свободы. Одна лишь идея классовой борьбы не наделяет немецкого рабочего никакими полномочиями, ее дыхания, как он сам чувствует, не достаточно, чтобы выполнить такую историческую задачу.

Таким образом, остается эта национальная задача невыполненной.

Так может буржуазный порядок в Германии может делать все более законченной свою систему перестраховки. (…)

В этом заключается безнадежность положения Германии: что в качестве элементарного события не произошло объединения классовой борьбы пролетариата с национальным пафосом.

Воля к классовой борьбе, которая сосредоточена на своей чистоте и неопределенности, не освобождает даже тот социальный слой, который ее ведет.

Воля к классовой борьбе как политический инструмент и вместилище национальной воли к жизни освобождает народы.