[На главную страницу НБ-Портала] [О проекте] [НБ-идеология] [Фотоархив] [НБ-Арт] [Музыка]


О МЕЩАНАХ

Вечное изменение, смена изживших себя общественных форм новыми, прогрессивными – вот основное содержание истории человечества. Это очень неравномерное движение, в котором более-менее длительные периоды незаметных, на первый взгляд, перемен чередуются с периодами коренной ломки и перестройки, революции. Одни люди выступают носителями новых отношений, другие – их яростными противниками. Но всегда остаются и те, кто остаётся пассивен, кто стоит в стороне от борьбы или колеблется, какую из трёх сторон (две противоборствующие, третья – «в кустах») принять. О них и речь.

Конечно, реальная картина всегда намного сложнее. Больше количество сил, представляющих различные интересы. Но разные силы соединяются в союзы (часто противоречивые и недолговечные), и, в общем, приведённое выше деление оправданно. Великие социальные сдвиги происходят тогда, когда число тех, кому стало невыносимо продолжать прежний образ жизни, достигает некой критической массы, достаточной чтобы преодолеть как сопротивление защитников старины, так и инерцию равнодушных приспособленцев-себялюбцев. Эти последние всегда принимают сторону более сильной стороны, переходят под знамя победителя. Правда, в ходе борьбы стрелка весов победы может склоняться то в одну, то в другую сторону. Вот и мечется конформист от одной из противоборствующих сторон к другой, из одной крайности в противоположную, от апатии к экзальтации, а затем снова к разочарованию и апатии.

Французское слово «bourgeois» (буржуа) когда-то означало «горожанин». Его корень тот же, что и в немецком «Bürger». Сегодня, если ввести это слово в гугловский переводчик, то программа выдаст варианты: «буржуа», «буржуазный», «мещанин[1]». На последнем значении мы и заострим внимание. Мещанство, обывательщина – эти понятия ассоциируются с ограниченностью, узостью воззрений и интересов, с мелочностью и эгоизмом, с конформизмом и трусостью, а также с посредственностью, с рутиной, банальностью, пошлостью, с пресыщением и обыденностью, с шаблонностью, догматизмом. Закономерно предположить, что перечисленные явления исторически сопутствовали отношениям людей именно в городской среде, воспроизводились в силу каких-то особенностей именно городского быта.

С другой стороны, совершенно очевидно, что весь этот дурно пахнущий букет может с успехом процветать и в отношениях сельских жителей. Тем не менее, слово «деревенщина» (и т.п.) вызывает несколько иной комплекс негативных ассоциаций. Вероятно, для лучшего понимания было бы целесообразно развести понятия «обывательщина» и «мещанство». К примеру, было бы смешно говорить о «мещанстве» в среде монгольских скотоводов-кочевников ХII века. Но разве не были самыми настоящими обывателями те самодовольно-пресыщенные приспешники родовой знати, что потешались над «людьми длинной воли»?

Термин «обыватель» (городской, сельский) употреблялся в царской России как официальное название жителя какой-либо местности. Его негативная окраска произошла из-за высокомерно-бездушного отношения к людям чиновников, что отражалось в «суконном» формализме канцелярского языка. Начальство видело в просителе не личность, с её горем и радостями, а абстрактного «обывателя» – элемент отчётности, заботу о котором хочется свести к записи в документе, а не задерживаться на службе, вникая в проблемы стоящего за буквами человека. Со временем этим словом стали обозначать тех, кто соответствовал казённому идеалу, то есть не доставлял начальству хлопот и был управляем, ведя незаметный и благонадёжный образ жизни, кто был лоялен, мирясь со всеми злоупотреблениями власти и несправедливостью. К тому же, далеко не всё население заслуживало статуса обывателей в казённых бумагах. Беднота, ютившаяся на съёмных квартирах или в землянках, трущобах, ночлежках и т.д. и т.п., к их числу не относилась.

Опираясь на свидетельства множества источников, мы можем сделать вывод, что набор застойно-консервативных и дегенеративных (вследствие застоя) качеств, обобщаемых в понятии «обывательщина», издревле, ещё с доисторических времён воспроизводится человечеством. Буржуазность, мещанство – это лишь наиболее поздняя разновидность косности, возникшая на основе капиталистических общественных отношений.

Движущая сила истории – классовая борьба. В революционные периоды не просто отдельные личности выступают борцами за обновление, но целые классы – «большие группы людей, различающиеся по их месту в исторически определенной системе общественного производства, по их отношению (большей частью закрепленному и оформленному в законах) к средствам производства, по их роли в общественной организации труда, а следовательно, по способам получения и размерам той доли общественного богатства, которой они располагают. Классы – это такие группы людей, из которых одна может себе присваивать труд другой благодаря различию их места в определенном укладе общественного хозяйства» (В.И.Ленин).

Не только революционные, но и реакционные силы имеют свой классовый эквивалент. Мещанство нередко отождествляют с мелкой буржуазией. Это правильно лишь отчасти. Дело в том, что при таком понимании представители высших элит как бы исключаются из определения. И зря. М.Горький подчёркивал: «Мещанство — это строй души современного представителя командующих классов» (Заметки о мещанстве для газеты «Новая жизнь», 1905г.).

Западноевропейские рыцари феодальной эпохи с пренебрежением относились к чиновничеству, к купцам и ростовщикам. По мере развития капитализма названные занятия становятся самыми престижными. В героический период утверждения буржуазного строя не только организация крупного производства, но и эти три вида деятельности давали простор для творческой энергии и риска, были связанны с тяжелейшими трудами и великими свершениями. Но, чем значительнее были успехи, тем легче и стереотипнее становилась дальнейшая деятельность, уменьшался простор для открытий, увеличивалось число рутинных стандартных процедур, разрасталась армия вспомогательных служащих. Многоступенчатая карьера управленца, коммерсанта, банкира становилась «проторённой дорожкой» для изнеженных сынков тех семейств, что ещё недавно в трудной, зачастую опасной борьбе добивались для себя привилегий. К тому же, защищённый законами высокий социальный статус даёт возможность, живя на ренту от капитала, «Погружаться в искусство, науки, предаваться мечтам и страстям…» (из Некрасова).

Сохранение сложившихся социальных институтов, обеспечивающих представителям господствующего класса беззаботное и безбедное существование, становится подсознательной доминантой в идеологиях элиты. Главное – не мешать инерции гигантского маховика общественно-экономической машины. А потому среди рафинированного истеблишмента распространяется выраженное в стихах Тютчева обывательское отношение к жизни:

Не рассуждай, не хлопочи,
Безумство ищет, глупость судит;
Дневные раны сном лечи,
А завтра быть тому, что будет,
Живя — умей все пережить:
Печаль, и радость, и тревогу.
Чего желать? О чем тужить?
День пережит — и слава богу…

С другой стороны, и промышленный рабочий тоже может на поверку оказаться махровым мещанином. Не случайно ведь Маяковский говорил в своих стихах «О дряни»: «мещанам без различия классов и сословий моё славословье». Вообще, не всегда следует спешить с персонификацией рассматриваемой социально-исторической категории в каком-то человеке по какому-то отдельному признаку. Важнее в себе самом прикончить мещанина. Ведь всякий раз, когда, говоря образами «Владим-Владимыча», наше мировоззрение оказывается ограниченно «потолочком» общепринятых стереотипов, то из-под этого потолочка начинает истерически верещать мелочно-склочная «канареица» кислых шкурных мыслей.

Мещанство – это не множество людей, а набор пошлых косных личностных качеств, которые ярче всего оказываются выражены у представителей мелкой буржуазии. Современная обывательщина во многом отличается от аналогичных явлений прошлого. И она тесно связанна с некими свойственными капиталистической формации объективными факторами. С этими последними нам и предстоит разобраться.

Начнём с того, что любой город – это место концентрации движения человеческой культуры (как функционально «здоровой», так и извращённой, «мутировавшей»). И основой, действительно базисом, «фундаментом» этого движения выступает движение производимых в трудовых процессах материальных тел. Чем выше товарность хозяйства, тем значительнее роль городов. Здесь собирается и распределяется множество вещественных благ, здесь обращаются массы универсального товара – денег.

Как известно, близость к благу даёт преимущества в присвоении оного. В общем случае, человеку, «оторвавшемуся от пуповины» древних родовых и иных общинных связей (а такой разрыв характерен для капиталистического общества) в городе прожить гораздо легче. В ряду наиболее значимых образов общественного сознания нового времени выступают примеры предприимчивых «удачников», которые бедняками придя из деревни в город (или из провинции в столицу), сумели «подняться», «выйти в люди». Главное – «в нужное время оказаться в нужном месте». Одним это удалось благодаря тому, что они получили образование, выучились ремеслу, искусству, другие – выбились в начальники, вовремя угадав, кому и как послужить (или услужить), третьи просто не зевали по сторонам и умели брать «всё, что плохо лежит». Тут система оценок буржуазного общественного мнения приходит в противоречие с религиозно-традиционной, возникают «ножницы» между поверхностными и глубинными аспектами социального статуса, отражающего отношение людей к той или иной «карьере». Поясним на литературном примере.

В романе А.Дюма «Двадцать лет спустя» добропорядочный буржуа г-н Бонасье становится «просто» Майаром – нищим с паперти св. Евстафия, главой корпорации парижских нищих. И это – «карьерный рост», это – доходный бизнес, это – реальная власть. Такой «убогий бедняк» – один из самых влиятельных людей Парижа. Для наивных прихожанок, бросающих мелочь «божьему человечку», видна лишь внешняя сторона его маргинального статуса. Но действительное положение вещей совершенно понятно для малолетнего пройдохи, вовремя оказавшегося у его смертного одра и получившего щедрую награду за исполнение последнего поручения умирающего: «Бедняга Майяр сказал мне: «Беги за коадъютором, Фрике, и если ты приведешь его ко мне, я сделаю тебя своим наследником». Подумайте только, дядя Базен, наследником Майяра, подателя святой воды с паперти святого Евстафия! Теперь моя будущность обеспечена!» Здесь иллюстрируется и первое из наших утверждений: на улицах больших городов витает призрак случайной удачи.

Счастливые случаи вполне закономерны в ситуациях бурного роста производства, или, как у нас в 1990-е, при размашистом переделе (разбазаривании) благ, созданных трудом предшествующих поколений. Надежды на везение, на «нечаянную радость», «слепую фортуну» и т.п. основываются на реальных прецедентах, получающих широкую известность благодаря народной молве, газетам, радио, телевидению и прочее. Стереотипы подобных ожиданий распространены во многих областях городской субкультуры, от картёжной или биржевой игры до авантюрных финансовых афер, от церковных молитв и пожертвований до воскресных прогулок и посещения увеселительных заведений с целью «съёма» сексуальных партнёров. Однако, элементарный здравый смысл, не говоря уж о теории вероятностей, подсказывает, что не может везти всем и всегда. Романтика «халявы» (мечта «на удачу» получить нечто за ничто) прямо связана с понятиями индивидуального успеха, свободного предпринимательства. При этом другие люди представляются как конкуренты, спешащие «из под носа выхватить» лакомый кусочек. Неизбежно увеличение числа разочарованных, у которых «всю жизнь» раз за разом кто-то что-то «выхватывал» (конечно, лишь в субъективном восприятии халявщика). Среди таких поселяется зависть к «везунчикам». «Чёрная», ненавидящая, из года в год всё более мелочная.

Разумеется, никто (кроме сумасшедших) не полагается исключительно на волю случая. Нормой является представление о том, что успех достигается человеком в результате его собственной активности. Однако, возможно различное понимание самого понятия «успех». Для одних это слово имеет смысл лишь в отношении подвигов – великих свершений на общее благо. Оно подразумевает огромную сумму полезного труда, проявление высших человеческих качеств. Но само бытие представителей угнетённого рабочего класса наглядно демонстрирует ничтожность сил индивида, учит скромности. Означает ли это отказ от подвига? Ни в коей мере. Это значит лишь, что истинный успех не достигается в одиночку и для одиночки. Хочешь настоящего дела? – Соединяйся с единомышленниками, организуйся.

Капиталистическое понятие успеха – иное. Оно подразумевает лишь личный успех, лишь повышение индивидуального или семейного благосостояния и социального статуса. Не всегда оно отрицает потребность в подвиге, в великом деле, напротив, ему характерно тщеславие, культ выдающейся личности. Такой, что умеет использовать других людей как орудия собственной воли. «Ворочает горы» чужими руками. Но конкурентная борьба за возможность эксплуатировать в той или иной форме чужой труд – это зримая реальность буржуазного бытия. Последнее тоже учит скромности, только эта скромность другая, чем у нас. Она часто может быть «точно измерена» размерами собственности или чином в официальной иерархии. Она подсказывает ту грань, на которой следует остановиться в личных притязаниях, чтобы не быть «съеденным» более крупным хищником, затаив до благоприятного случая мечту о реванше за сегодняшнюю уступку. Случай, однако, может так и не представиться. Что ж, значит, смирись – лучше синица в руке, чем журавль в небе – довольствуйся тем, что успел урвать. Пусть тебе не удалось пробиться на самый верх, но ведь и на самом дне не остался. Это – удел всех представителей «среднего класса». Так буржуазное понятие успеха сводится к мелкобуржуазному, мещанскому.

Общепринятые представления о престижности того или иного рода деятельности коррелируют с возможностями карьерного роста, то есть личного успеха – на деле, доступа к части прибавочной стоимости. Механизмы, обеспечивающие такой рост, принято называть «социальными лифтами». Одним из них выступает образование, развитие способностей индивида. Понятие интеллектуального капитала выставляет образованного человека в роли продавца своих знаний и навыков. Эффективнее всего интеллектуальный труд используется как наёмный в большом, организованном для решения тех или иных задач коллективе, но буржуазная пропаганда не устаёт рекламировать образ интеллектуала-одиночки – фактически мелкого производителя услуг, требующих специальных знаний и навыков. Спрос на эти последние всегда меньше предложения, что обусловливает конкуренцию и зависть, то есть воспроизводит мещанский стиль отношений.

В постсоветской «эрэфии» имеет место массированная пропаганда, сознательно направленная на замену индустриального способа производства мелкобуржуазным. Остановка и ликвидация заводов, деклассирование рабочих, всплеск этнической розни – всё это в сильнейшей мере способствовало распространению симптомов обывательщины, придавало ей новые малопривлекательные черты. Однако основной облик пресловутого «мурла» сложился гораздо раньше. «Национальные особенности», конечно, накладывают на него некоторый отпечаток, но, в общем-то, перед нами один и тот же тип в Европе, в России, в Северной и Южной Америке. Это – тип человека, живущего по общепринятым стандартам, имеющего что-то, что позволяет ему не бедствовать и чувствовать себя хоть в чём-то лучше других, и не имеющего мужества посмотреть правде в глаза и осознать весь ужас своего жалкого положения. Да! Именно ужас. Ведь личное мещанское «счастье» – это «счастье моллюска, укрывшегося в раковину», которая в любой момент может быть раздавлена неумолимым стечением обстоятельств, на каждом шагу создаваемых практикой капитализма (образ заимствован из кн. Ив. Ан. Ефремова «Час Быка»).

Сходные типы существовали и прежде, но никогда они не были такими массовыми и такими пресыщенными. Основных причин здесь две. Во-первых, это результат товарного изобилия, вследствие небывалого в прежние времена экономического развития промышленного производства. Во-вторых, результат испуга крупных капиталистов перед рабочим движением ХХ века, перед Октябрьской Революцией. Чтобы избежать такого рода событий, капиталисты богатых стран поделились долей своих доходов (был высокий подоходный налог для богачей) и пошли на целенаправленную культивацию «среднего класса» – людей, не настолько свободных от собственности, чтобы им нечего было терять, но и не настолько зажиточных, чтобы быть экономически свободными от корпораций-монополистов. Устранение такого грозного врага как СССР позволило крупному капиталу урезать свой «средний класс», разорив одну его часть и сократив потребительскую корзину другой.

В то же время, в Советском Союзе уровень жизни трудящихся в целом стабильно повышался. Сытость и уверенность в завтрашнем дне привели к формированию отечественного аналога западного «среднего класса», такого же пассивного, беззаботного, привыкшего перекладывать на начальство заботы о своём благополучии. Шёл тщательно маскируемый всеми силами официальной идеологии процесс образования класса эксплуататоров. Многие смутно чувствовали что-то неладное, но не имели теоретического инструментария, чтобы уверенно осмыслить происходящее и принять меры противодействия. В данной связи показательно стихотворение М.И. Ножкина, где в сатирической форме дана картинка реставрации социального неравенства в обществе, всё ещё именовавшемся бесклассовым. Эти стихи стоит привести полностью:

М. Ножкин. Дело было вечером.

Дело было вечером,
Делать было нечего.
Петя пел, Борис молчал,
А Сергей ногой качал,
Мила в зеркальце глядела,
Таня просто так сидела,
Николай ловил осу,
Юра ковырял в носу.

И сказал ребятам Петя:
«Мы пока что с вами дети,
но когда пройдут года –
кем же станем мы тогда?»
И сказал ребятам Вася:

«Я уже в четвертом классе
И
, конечно, буду скоро
Крупным кинорежиссером.
Буду ездить за границу:
В Канны, в Рим, в Париж и в Ниццу.
Фестивали посещать,
Мэров-пэров навещать.
Со всего большого мира
С
оберу я сувениры.
Буду я везде и всюду,
А в Москве – проездом буду.
Плавать мне во всех морях,
Заседать во всех журях».

И сказал ребятам Саша:
«Буду я – как дядя Паша.
Эту школу брошу вскоре,
Перееду к синю-морю.
Я хозяйничать люблю:
Двухэтажный дом куплю,
Обнесу его забором,
Заведу собачек свору.
Летом – каждую кровать
Б
уду дачникам сдавать
Вплоть до зимнего момента.
А зимой – пускать студентов.
Буду я, как говорится,
Квартирантами кормиться.
Буду жить да припевать,
Да винишко попивать».

В разговор вступил Сережа:
«Я работу выбрал тоже,
Я уже решил, ребята:
Буду я «начальник блата».
Папа с мамой говорят:
«Нынче все решает блат».
Буду утречком вставать,
Все по блатам доставать,
Всех устраивать по блату,
Всех проталкивать куда-то,
Заведу знакомых всюду.
Взятки брать, конечно, буду.
Буду брать, пока дают,
А не брать – так засмеют.
В жизни главное, ребята:
Жить не только на зарплату».

И сказал ребятам Коля:
«Буду я, как дядя Толя,
И, соседям на беду,
В алкоголики пойду.
Это нынче очень модно
И
почти что всенародно.
Алкоголикам давно
В
се у нас разрешено:
Можно драться и ругаться,
И на улицах валяться,

На милицию плевать,
Людям жизни не давать

И общественность у нас
П
омогает в трудный час:
Алкоголиков под ручки
И
на эти… на поручки».

И сказала тут Людмила:
«Я уже давно решила
Стать писательской женой,
И не спорьте вы со мной.
Мне с пеленок стало ясно:
Это выгодно ужасно.
За писателя пойду,
Домработниц заведу,
Буду модно одеваться,
Перед всеми задаваться,
Из себя воображать,
На машине разъезжать,
И по творческим домам
Б
уду ездить я сама.
Отдыхать зимой и летом
Б
уду с самым высшим светом.

И сказал ребятам Юра:
«Я пойду в номенклатуру:
Буду всюду я ходить,
Буду всем руководить.
Главная моя забота –
Научить других работать.
Всем давно пора понять:
Надо перевыполнять
Ночью, днем, в жару и в холод,
Города, деревни, села.
Догонять, перегонять,
Честь мундира не ронять,
Чтобы до седьмого пота,
Чтоб работать и работать,
И давать, давать, давать,
Чтобы отрапортовать».

А в углу сидел Ванюша.
Он молчал и только слушал,
А потом сказал:
«Друзья,
Вот о чем подумал я:
Всем бездельничать охота,
Но работать должен кто-то?
Должен кто-то в семь вставать,
Всех кормить и одевать,
Шить рубашки и штанишки,
Суп варить, печатать книжки,
В детский садик нас возить,
Строить, рыть, пахать, косить?
Кто-то должен – это ясно,
Значит, только подрасту – 
Стану я рабочим классом
И
ль в колхозники пойду».

Все к Ивану подбежали,
Обнимали, руки жали
И
сказали наконец:
«Ты, Ванюша, молодец!
Ты умнее нас без спора.
Ты давай – ворочай горы,
Создавай, твори и строй,
Добывай и землю рой.
Ну, а мы, как говорится,
Будем все тобой гордиться».

Дело было вечером,
Делать было нечего…

Как тут не вспомнить рассуждение Ф.Энгельса о неоплаченном труде пролетариата: «все, кто не трудится, могут жить только за счет того, что перепадает им тем или иным способом от этой прибавочной стоимости».

В заключение хочется напомнить ещё об одном термине, часто встречающемся в произведениях классиков, но почти вышедшем из нашего повседневного обихода. Революционеры ХIХ — начала ХХ века нередко называли своих идеологических противников «филистерами». Это слово из библейской истории. Оно обозначает филистимлян – полулегендарный этнос, который когда-то был главным и злейшим врагом древних иудеев. Так радикально-демократические бурши называли благонамеренно-косных и ограниченных религиозными догмами бюргеров. Выбор термина неслучаен. Он подчёркивает непримиримость противопоставления «мы – они» в отношениях социалистов с мещанами. Он свидетельствует об уровне политического самосознания революционеров, чувствующих себя «другим народом» в сравнении с бездумным консервативным большинством.

Желаем такого же неприятия буржуазных отношений, а также вытекающих из понятий и ценностей. Всем нам.

Константин Зиньковский

Источник


(На главную страницу) (Стань другом НБ-Портала!) (Обсудить на форуме)

Rambler's Top100