[На главную страницу НБ-Портала] [О проекте] [НБ-идеология] [Фотоархив] [НБ-Арт] [Музыка]


 ЕВРАЗИЯ И МИР. НЕСКОЛЬКО ТЕЗИСОВ

 

Владимир Малявин

 

На какой основе возможно единство евразийского мира? И каково отношение евразийского мира к той высшей целостности человечества, которую можно назвать всемирностью? Нельзя ответить на эти вопросы, не принимая во внимание глубокие и чрезвычайно драматичные перемены, произошедшие в последние столетия в евразийском ареале.

Стержень новой истории Евразии образует столкновение модернизационных процессов и традиционного уклада. К 19 в. автохтонное существование центральной Евразии, уже поделенной к тому времени между Российской и китайско-маньчжурской империями, было прервано. Со второй половины того же столетия оба евразийских гегемона все активнее выполняли роль проводников западного влияния. Практически весь азиатский континент стал в той или иной степени колонией Запада. Начался этап его всесторонней модернизации, большей частью насильственной. (Впрочем, насилие является неотъемлемой частью Модерна.) С падением монархий и в Китае, и в России обе эти страны сами стали активной модернизационной силой во всех областях общественной жизни. Эта первичная, буржуазная модернизация на первых порах уживалась с автохтонными духовными традициями и могла создавать национально-консервативные идеологические синтезы, которые в рамках региональных цивилизаций, как, например, в Японии могли быть вполне жизнеспособными. Тем не менее, в масштабах континентальной цивилизации сначала в России, а потом в Центральной и Восточной Азии буржуазная модернизация сменилась модернизацией «революционно-социалистической», которая сопровождалась жестоким и систематическим истреблением традиционного наследия, причем борьба против «пережитков прошлого» сопровождалась, помимо прочего, физическим уничтожением памятников культуры. В результате традиционный уклад был частью сломан, частью подавлен и перестал существовать как целостное историческое явление. На смену ему пришла цивилизация политизированной и идеологизированной «массы». Многие духовные традиции Востока фактически прервались и перестали быть «живым преданием». (Справедливости ради заметим, что утрата и забвение прежних духовных достижений изначально присуще бытованию традиции как культурного и общественного явления, и в позднесредневековую эпоху наблюдается в Азии уже повсеместно.)
В конце ХХ в. страны Евразии сделали еще один крутой поворот, на сей раз в сторону «общества потребления», и это обстоятельство, казалось бы, предопределило постепенное сближение евразийского мира с его западной матерью или, вернее, мачехой: цивилизации постмодерна, соответствующей капитализму информационной эры. На этом этапе традиционные уклады Евразии неожиданно обрели новую и яркую жизнь, поскольку главным предметом потребления, подлинной стихией «товарного фетишизма» являются знаки желания, бренды, главным достоинством которых является недостижимая, но именно в силу этого привлекательная инаковость, утопическая экзотичность, ведь желать можно лишь того, чем не обладаешь. Исследователям еще предстоит осмыслить роль элемента импровизации и идеологизированного обновления традиции в современном возрождении евразийских цивилизаций (как и в истории традиций вообще). Но очевидно, что новая ситуация сделала возможным примирение Модерна и традиции ценой нарочитой эстетизации последней, превращения ее в товар и коммерческий бренд.
Как видим, каждый этап новейшей истории Евразии характеризуется сложным взаимодействием модернизационных импульсов и традиционного мировоззрения. Однако только постмодерн допускает в своем роде устойчивое, мирное, почти органическое со-присутствие традиции и современности в общественной жизни. Правда, при условии, что традиция будет сведена к туристическому аттракциону, этнографическому курьезу. Если война Модерна с традицией еще давала последней статус реальной силы, то постмодернистское заигрывание с ней превращало ее в «гроб повапленный», музейный экспонат и тем самым как будто окончательно убивало ее. В таких условиях сам состав традиции претерпел радикальные изменения. Он вобрал в себе многие элементы модернистских парарелигиозных движений и стал подозрительно напоминать западную идеологию сциентистских культов и разного рода обновленческих сект.

В изложении современных защитников заповедных мест последние предстают нередко чем-то вроде санаториев или рекреационных центров, посетители которых могут проходить платные сеансы «энергетизации», «контактов с космосом» или даже внеземными цивилизациями и т.п. В таком виде традиция, очевидно, служит человеку Модерна, который в его личностном измерении сведен к пассивному потребителю, тогда как его миссия активного субъекта, преобразующего мир, узурпирована технологическими системами. Едва ли подобная «духовная природоохранная» деятельность способна составить альтернативу современному капитализму. Человек должен найти ресурсы для духовного роста в самом себе, а для этого должна быть восстановлена в своих правах собственно духовная традиция и ее подлинное воплощение – школа духовной практики.
Другой не менее важный вопрос касается перспектив евразийских духовных традиций. Насколько эпоха постмодерна угрожает им? Вовлекая традиционные религии в современную индустрию туризма, выхолащивая их духовное содержание, власти повсюду стремятся поставить эти религии себе на службу, сделать их послушным орудием своей политики и частью общества массового потребления. Одно, как кажется, несовместимо с другим. Тем не менее, можно спросить, насколько идеология развлечения на самом деле антагонистична принципам восточноазиатских религий, не знающих культа трансцендентного бога и утверждающих самоотрицательную природу абсолюта, «недвойственность» земного и небесного, имманентного и трансцендентного, даже мирского и религиозного. Уже образы популярных будд и святых монахов вроде Толстобрюхого Майтрейи, чудаковатых Будая, Цзигуна или даже Бодхидхармы (известного в Японии в образе неваляшки Дарумы), а в равной мере полукомических даосских небожителей, родство духовной аскезы и народных игрищ и многие другие факты, указывают на то, что самоотрицательная, пародийная стихия игры органически врождена восточной религиозности. Более того, именно это родство является подлинным залогом «алмазной» твердости просветленного сознания. В восточных религиях, как мы не раз видели выше, реальность предстает вездесущим подобием, что делает ненужным и невозможным опровержение какой-либо установленной истины. Заблуждение на Востоке есть не более, чем привязанность к одной точке зрения, одной перспективе видения, а истина – свобода от этой привязанности. Не следует ли отсюда, что постмодернистский культ развлечения и игры на самом деле не может разрушить твердыню Дхармы и создать ее ложный, обманчивый суррогат? Легенда о Великом инквизиторе как-будто неуместна и даже невозможна применительно к восточным религиям, которые не знают лжи, выдающей себя за истину***. Эта догадка, возможно, послужила бессознательным поводом для появления на Западе мифа о «хитрых», «бездуховных» азиатах совершенно равнодушных к истине.

Теме превращения как игры самого бытия и чистого, ничему не тождественного различия уготовлено быть стержнем вызревающей сейчас новой идеи всемирности. В конце концов чистая актуальность или, по-другому, бесконечная конечность, сама по себе безымянная, является глубочайшей правдой человеческого существования, основой, как сейчас модно говорить, личностной идентичности. Речь идет о преемственности в бездне перемен, цельности неисчерпаемого множества, подобии бесподобного. Только таким можно мыслить мир, наполненный человеческим присутствием. Принцип существования этого мира, его главная «премудрость» – в «чудесном», «утонченном» соответствии, неопределимой совместности трансцендентного и имманентного, внутреннего и внешнего. В этом мире всякое выражение есть сокрытие, слово всегда ино-сказательно и нет ничего более близкого, чем предельно далекое. Вот подлинно всечеловеческий мир.
Мы знаем уже, что в этом мире все делается посредством рассеивания, раз-делки себя. В нем человеческая социальность обнажается теми и для тех, кто сумел снять, преодолеть все внешние формы общественности. Ближайшим прообразом такого социума выступает школа духовной практики – общность, подобно семье, замкнутая и внутреннее самодостаточная, обеспечивающая преемственность поколений в полноте родовой жизни. Школа духовной традиции, как известно, и является подлинной основой общественной жизни в евразийском мире. Она обеспечивает единство общества на уровне наиболее глубоких, недоступных индивидуальной рефлексии слоев жизненного опыта, отчего общества в Евразии при всей их институциональной рыхлости и текучести отличаются необыкновенной устойчивостью их мировоззренческих и культурных посылок.
Соответственно, политика в Евразии перехлестывает собственные рамки, не укладывается в прокрустово ложе идеологических схем, выстраивается сообразно невидимой оси, соединяющей два непрозрачных, всегда отсутствующих друг для друга полюса: «небесной» выси имперской власти и «земной» толщи повседневности. Пространство взаимной соотнесенности этих полюсов превосходит область публичной политики и должно быть названо, скорее, метаполитикой: стратегическим по сути искусством скрытого воздействия, одним словом – искусством «утонченных соответствий» .
Не нужно обладать большой проницательностью, чтобы видеть: неписаные законы евразийской метаполитики полностью соответствуют принципам и тем более практике политического уклада на просторах России и всего СНГ. Но до сих пор отсутствует понимание природы этого уклада и, что особенно важно, его нравственной необходимости и ценности. Мы думаем не так, как живем и при этом обкрадываем сами себя. И, может быть, наша задача состоит не в том, чтобы устранить разрыв между тем и другим, а в том, чтобы научиться этот разрыв понимать и даже – кто знает? – пользоваться им.

Вопрос далеко не только академический. Речь идет о выработке универсального, ко всему человечеству обращенного и подлинно человечного пути развития как сбережения полноты форм жизни. Запад породил активистский, субъективной волей направляемый и сущностно насильнический способ управления как расходования природного материала, который в своем пределе и в человеке обязывает видеть только расходный материал. Этот путь по определению не может быть всемирным, и опыт России, пожалуй, всего яснее об этом свидетельствует. Стратегия совместности, напротив, возводит всех участников игры бытия, мирового танца вещей к родовой полноте жизни и, следовательно, бессмертию. Она обагощает всех ее делателей и последователей. Действие воистину действенно, только когда оно есть содействие и в конечном счете следование изначальному. Следование не требует усилий и не терпит произвола. Оно есть архетипический, бесконечно действенный жест, который предваряет или, лучше сказать, предвосхищает все сущее. В основе всечеловеческой цивилизации или, если угодно, цивилизации всечеловечества может лежать только такое великое действие как самосвидетельствование «надвременного соборного тела» (В.Муравьев).
Единотелесность мира узреет тот, кто научится смотреть, ничего не видя. Вот еще одна затронутая в этой книжке, но пока не нашедшая своего места на страницах культурологических трудов тема – роль слепоты в человеческой истории. Последняя может быть целительна. Вспомним цитировавшееся выше изречение китайских учителей: «Претворяющий Дао подобен слепцу, идущему без посоха». Слепота – залог высшей цельности внутреннего опыта или, что то же самое, предельной сосредоточенности духа (что является, как говорилось выше, законом больших пространств). Готовы ли мы признать, что ограниченность видения, темная бездна неведения могут быть источником самого чистого и полного знания и условием человеческого содружества, подобно тому как сама конечность человеческого существования является условием высшей свободы?
Эта догадка подтверждается, по крайней мере, тремя особенностями культурно-исторического бытия евразийского пространства.
Во-первых, евразийское содружество действительно основывается на совместности и даже, можно сказать, со-вместительности его устроения по известному принципу восточной мысли: «вещи вмещают друг друга», «тьма вещей – как сеть, в которой нет начала» (Чжуан-цзы). Поистине, разделяя мир, мы разделяем нашу совместность.
Во-вторых, между-бытность саморазличия утверждает бесконечность в самой конечности всего сущего, точнее, всего, что бывает. В нем и благодаря ему становится возможной сама освобожденность свободы. В фольклоре русских казаков не зря воспевается вольная воля, и последняя с неумолимой закономерностью соотносится со… смертью.
В-третьих, евразийское содружество не нуждается в трансцендентных или формальных принципах организации общества и политики. Азиатские общества, не исключая Россию с ее приверженностью к ритуалистической религии, сплочены не идеями и даже не ценностями, а опытом постижения глубочайших основ сознания, который обеспечивает нерушимое единение людей даже вне и помимо общественных институтов.
Как ни важна для России тема номадической утопии, сейчас важнее уяснить политический смысл гипотетического евразийского содружества (ибо Евразия как вездесущий разрыв центрированности не допускает формальных союзов, а только совладение миром, содружество совместности, commonwealth, и мы, повторим, разделяем событийность мира, когда разделяем мир). Как уже говорилось, евразийское пространство отличается политической нейтральностью, способно вместить в себя самые разные политические режимы или, если угодно, имеет метаполитический базис. Событийность и сообщительность указывают путь «из монады в номады», устанавливают связь между «небесным» и «земным» полюсами общественной практики, пред-оставляют свободу проявлениям исконной человеческой социальности, т.е. воистину очеловечивают человека.
В таком случае становится понятной еще одна пока еще почти неосмысленная особенность метаморфоз евразийских духовных традиций в современном мире. Эти традиции в их, выражаясь языком Гегеля. «снятом», превращенном, радикально обновленном виде становятся глобальной силой. Это особенно заметно на примере тибетского ламаизма, духовная элита которого рассеяна по всему миру, где она имеет гораздо больше последователей, чем в самом Тибете.
В этой точке неожиданно обнаруживается возможность встречи постдемократической, макиавеллистски-нейтральной фазы политики на Западе с тем, что можно назвать политической всевместимостью Востока. Это сближение касается не только политической практики. Оно имеет глубокие бытийные корни, если иметь в виду, что метанойя в политике неразрывно связана с завещанной Вальтером Беньямином темой профанного озарения – темой, хорошо известной на Востоке, где твердо верили, что «Небо видит глазами и слышит ушами народа». Сегодня мы уже способны видеть, что в совместном усилии самопреображения открывается перспектива явления действительной всемирности, всемирной повсеместности, которая и станет подлинным миром, миром мира единого в своем бесконечном разнообразии человечества.
Нельзя не видеть, что принятие «макиавеллистской» и именно поэтому – а не вопреки поверхностно понятому «макиавеллизму» – нравственно обязывающей без-принципности политики позволяет предвидеть в будущем появление двух очень разных по своим историческим посылкам и антропологическим основаниям, но все же дополняющих друг друга, со-действующих миросистем. Обе они станут свидетельствами бытийной все-вместительности, которая будет опознана как существенный и изначальный (читай: «небесный») признак человеческого бытия или, если угодно, печать человечества в человеке. Я склонен назвать две эти половины всемирности евро-американской и евро-азиатской. Скорее всего, они будут существовать параллельно, в некоем симбиозе, «разъединяющем синтезе». Тогда на передний план человеческого самопознания в самом деле выдвинется бездна актуальности опыта как чистого различия, «помраченного знания», и человечество будет поставлено перед задачей научиться жить внутренней правдой жизни. Не получит ли тогда понятие евразийского мира свой подлинный, еще неопознанный смысл? И не станет ли сосуществование двух указанных метасистем основой реальной и справедливой в некоем метацивилизационном смысле всемирности?


*** Из этого не следует, что в Евразии не знали оппозиции «подлинной» и «внешней», «сторонней» школ. Сетования на засилье ложных учений составляют постоянный аккомпанемент истории восточных религий. Но речь идет не о подмене истины иллюзией, а именно о попытках замкнуть истину в тех или иных конечных понятиях или предметных действиях, т.е. лишить человека свободы духовных метаморфоз.


(На главную страницу) (Стань другом НБ-Портала!) (Обсудить на форуме)

Rambler's Top100