БУРЖУА – ЛЮДИ АНТИМИФА

 

 Буржуи            ОДИН СТАРЫЙ ПОЛЬСКИЙ ШЛЯХТИЧ во второй половине девятнадцатого века, в эпоху развитых железных дорог, предпочитал ездить из Кракова в Варшаву на шарабане. Когда ему указали на неразумность такого рода передвижения и на удобство поезда, он ответствовал: "Я не собака, чтоб мне свистели!" Естественно, на него смотрели, как на старого чудака. Он нарушил два закона современного мифа: скорость и комфорт. Трястись по ухабам вместо того, чтобы наслаждаться вагонным обществом, преферансом и буфетом, да…у него явно не все дома!

 Зато он пользовался свободой, которую превыше всего на свете ценил дон Кихот. Это ерунда, что над нами правительство и целая иерархия всякого начальства. Вне жалкого честолюбия можно всё это игнорировать. Но даже элементарные удобства оплели нас столь густой сетью всевозможных функционариев, вырваться из которой нельзя. Жить в деревне доступно человеку сильному, закалённому и умелому, хотя и в деревню заползла удушающая змея скуки — одна из владычиц современного мира. Её лишь усиливают технические увеселения: магнитофон и телевизор на минуту пробуждают глаза и уши, дабы потом зритель впал в ещё более глубокую спячку. Скоморохи и фокусники редко случаются в деревне, да и то их появление окружено мертвенным официозом рекламы.

 Упомянутый старый шляхтич ценит свою независимость. Вполне вероятно, он любит собак за их лучшие качества: преданность, самопожертвование, хватку, но отнюдь не хочет уподобиться собаке, ибо ей чужда человеческая гордость и независимость. Пусть он даже старый ворчун и ненавидит родственников — отказать в предчувствии подлинно человеческого ему нельзя.

 Подлинно человеческое. Это давно стало фальшивой монетой, самоварным золотом демагогии. "Свобода", к примеру. Понятие столь же абстрактное и столь же общеупотребительное, как и прочие "идеи" Платона, высоко-вопросительное, как "Шестое чувство" Николая Гумилева:  

 Но что нам делать с розовой зарей 
 Н
ад холодеющими небесами, 
 Где тишина и неземной покой, 
 Что делать нам с бессмертными стихами?  


 А что делать нам с другими платонизмами: благом, красотой, справедливостью, любовью?  

 Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать — 
 Мгновение бежит неудержимо, 
 И мы ломаем руки, но опять 
 Осуждены идти все мимо, мимо.  


 Лучшие из нас. Если некто родился человеческим младенцем, это просто означает, в отличие от зверя, что у него есть шанс, при соответствующих усилиях и способностях, стать человеком, к примеру, машинально понимать человеческий язык. "Свобода, равенство, братство". Изначально божественные слова, которыми Зевс вдохновлял богов на борьбу с титанами. Совершенно непонятные слова для людей. Они разучились и, похоже, навсегда чувствовать жизнь языка. Поэзия, к примеру, достигла блестящих результатов к середине двадцатого века, но триумф обернулся агонией. Продолжают по инерции выпускать сборники никому не нужных стихов — только и всего. Филологи продолжают изучать великую поэзию, но их исследования тонут в бесконечности других книг — только и всего. Нельзя реанимировать культуру, потому что душа человеческая, уже давно тяжко больная, сейчас практически умерла и перестала чувствовать слова. Поэтому они массами уходят в необъятность демагогии, где человек становится актером, наэлектризованным пустотой. И напрасно студент из стихотворения "Светлая личность" ( "Бесы" Ф.М. Достоевского) "пошел вещать народу братство, равенство, свободу". Правда, "он незнатной был породы, он возрос среди народа…". А кто такой, что такое народ? Незнатный, просвещенный студент — тоже народ. Но вообще имеются в виду башмачники, ткачи, половые в трактирах, пастухи, убийцы свиней, солдаты, матросы, почтальоны. "Жаль, нет пролетариев, — воскликнул в "Бесах" Петр Верховенский. — Но будут, будут!" И они пришли, пролетарии, титаны в борьбе с богами (царями, попами, дворянством) по словам Георга Фридриха Юнгера. Но если бы они были "титанами", зачем их просвещать? Зачем образованным людям вещать им буржуазные "братство, равенство, свободу"? Что такое "братство"? Зевс и Посейдон, Кастор и Поллукс? Просто кровное родство? И здесь начинается пляска буржуазной демагогии. Все люди — братья. Позвольте. Почему я должен считать "братом" эскимоса или аборигена Сандвичевых островов? Или: "это ученый с мировым именем". Но разве его знают дикари Новой Каледонии или посетители соседней пивной? Хорошо еще, что слово "мировой" весьма многозначно. Скажем: "Мировой парень этот врач Анчар Семеныч! Разделывает пациентов, как ты — раков. Поди его выберут мировым судьей". Понятно, по крайней мере.

 Но вернемся к знаменитому лозунгу "свобода, равенство, братство". Его впервые провозгласили торговцы французского города Нанта. Имелось в виду уменьшение непомерных налогов на торговлю ради братства продавца и покупателя и равенство в правах со знаменитой английской Ост-Индской компанией. Свобода? Как сказал Анатоль Франс: "Богатые и бедные одинаково свободны ночевать под мостами". Если вспомнить, что в древности под равенством понималось равновесие золотых весов Зевса в решении судеб людей и племен, а "золотая середина" означала гармонию в человеке, то современная интерпретация покажется весьма странной. Отец Робинзона Крузо, приверженец "золотой середины", советовал сыну не рисковать, вести дела осмотрительно, пусть даже с небольшой, но верной выгодой. При этом не пить, не играть, предпочитать "худой мир доброй ссоре", оставить детям приличное наследство и сойти в могилу с чистой совестью. Не давать денег в долг даже под вернейшее обеспечение. Кто знает, что будет завтра? Случай и судьба — хозяева мира сего. Сегодня твой должник — надежный делец, а завтра, глядишь, он в долговой тюрьме.

 Провести жизнь тихо и незаметно, контора — домашний очаг, домашний очаг — контора. Выдался свободный часок — безик или лото, а лучше всего — молитва или поучительная беседа с женой и детьми. И так далее

 В
романе Ричардсона (восемнадцатый век) отец рассказывал детям страшную сказку в новогоднюю ночь. Вдруг с разукрашенной ёлки сорвался стеклянный шар и разбился о голову младшего сына. Вот до чего доводят сказки, вымыслы и прочая злая чепуха!

 Мировоззрение такого рода обусловлено страхом перед нищетой и смертью, вернее нищетой и болезнями, потому что смерть для буржуа — только вечное небытие без сновидений, скорей всего. Они (буржуа) зачастую верят в Бога, ибо сие никогда не помешает: во-первых, улучшает репутацию в деловой среде, во-вторых, укрепляет семейные отношения, в третьих, ускоряет и облегчает демагогический порыв, заменяющий вдохновение. Если кто-нибудь фыркнет "ловкач", "лицемер", всегда найдется флегматик, который заявит: "Просто человек умеет жить".

 (Необходимо маленькое пояснение: мы вовсе не включаем буржуазию в "классовое общество", которое всегда состояло из духовенства, дворян, купцов и разнообразного рабочего люда, квалифицированного или нет. Буржуазия — это человеческая периферия на границе инферно, которая предана Плутосу — богу Денег, и богине Разума, поясняющей, как деньги наживать. Человек, который полагает, что за деньги можно все купить — буржуа. Человек, который думает, что цель оправдывает средства — буржуа. Крестьянин, который подглядел у приятеля серебряные часы и, перекрестившись, зарезал его ("Идиот" Ф.М. Достоевского) — неопытный буржуа. Раскольников, в своем роде, также неопытный буржуа.) Последние позабыли усвоить главные максимы: "Хочешь жить, умей вертеться", и "Либо всех грызи, либо лежи в грязи". Даже Лужин ("Преступление и наказание" Ф.М. Достоевского), по сравнению с Раскольниковым, очень приличный вертун. Нафтула Соловейчик из романа Н.С.Лескова "Некуда" лихо прыгнул на пьяного соседа по комнате, зарезал, взял деньги, исчез, впоследствии стал бароном и финансистом. Талантливый вертун, опытный деловой человек. Скажут: обыкновенный вор и убийца ваш буржуа и ошибутся. Для делового верчения необходимы упругость, гибкость и беспринципность. "Принципы" обусловлены либо дефектами характера, либо дурным влиянием "думающих" субъектов, либо препятствиями, воображаемыми в основном, присущими "ранней стадии буржуазии". Когда-то, в семнадцатом, восемнадцатом веках, буржуа отличались умеренной верой в христианского бога и даже считали, что их денежные успехи способствуют "благу всего человечества". Этим заблуждением воспользовались фанатики и авантюристы типа Оливера Кромвеля и Робеспьера и устроили кровавую резню под названием "революция", (Кстати говоря, еще одно малопонятное слово из лексикона демагогов.)

Буржуа, наконец, поняли, что законы, правила, принципы, даже сам Господь Бог — всё это выдумано "сильными мира сего" для собственной выгоды. Богатые вправе иметь свои причуды. Если римскому императору Марку Аврелию нравились стоики и скромный солдатский образ жизни, пожалуйста! Император имел на это право. Когда бедность — прихоть богатого, проповедь бедности обретает вес…пока он при деньгах. Но если он по недомыслию теряет деньги — все его постулаты равно обесцениваются. Даже "законы природы" зависят от денежной весомости изобретателя, ибо, вообще говоря, нам решительно всё равно имеет ли природа законы? 

НЕТ ЗАКОНОВ, НЕТ ТАКЖЕ И БЕЗЗАКОНИЯ, нет принципов, нет также и беспринципности, нет Бога, нет и безбожия. Надо всегда иметь в виду умеренность, золотую середину. Благородные сословия часто пренебрегали этим качеством, предпочитая очевидную глупость. Бунтарей, пьяниц, дебоширов, юродивых они объявили "борцами и страдальцами за народное счастье", как будто есть другое "счастье" кроме как выпить, закусить и переспать со смазливой бабёнкой. Разбойников типа Разина и Пугачева провозгласили "народными героями", а сам народ, это сборище дураков и неудачников — угнетаемым, замученным классом. "Богу — Богово, а кесарю — кесарево", надо понимать так: к божественным добродетелям должно стремиться святым, остальные пусть довольствуются человеческими, то есть буржуазными добродетелями — только важно их верно сообразить. Когда один из героев "Жюстины" де Сада говорит: "Ради выгоды я готов преклонить колени перед этой сволочью, что зовётся народом", — он рассуждает по-деловому. Очень недурно поступил еврей Натан (Ярослав Гашек. "Бравый солдат Швейк"). Он валялся в грязи перед солдатами, пытаясь продать худую, как скелет, корову, уверяя, что это "самый тучный бык вавилонский". Чтобы от него отвязаться, солдаты всё-таки купили корову. Натан прибежал домой и сказал жене: "Твой Натан очень мудрый, а солдаты — дураки". Маленькая ошибка: никогда никого не стоит называть "дураком", особенно жене. Надо было заявить: "Эти солдаты понимают жизнь. Вот купили отличного быка".

 Упругость и гибкость свойственны змее — мудрейшему созданию природы. Она всегда принимает форму объекта, по которому ползёт, оставаясь совершенно чуждой этому объекту. Буржуа равным образом принимает любой образ жизни, не порицая и не одобряя оный. Ему нравится поэма "Двенадцать" Александра Блока, несмотря на несколько обидные строки:  

 Стоит буржуй, как пёс голодный, 
 Стоит безмолвный, как вопрос. 
 И старый мир, как пёс безродный, 
 Стоит за ним, поджавши хвост. 
 

Хлесткая, энергичная строфа. Про себя можно подумать: глубина мысли отнюдь не сильная сторона поэзии. Блок считал буржуазию классом среди других, тогда как она — человечество новой эпохи. Пролетарии и крестьяне хотят стать буржуа. Это их "светлое будущее". Они вовсе не рвутся, подобно поэтам, в трясину голодных мечтаний: 

 Разнежась, мечтали о веке златом, 
 Ругали издателей дружно. 
 И плакали горько над малым цветком, 
 Над маленькой тучкой жемчужной…  

П
ри этом наверняка голодные, в долгах, в скверной одежде. Вместо того, чтобы поладить с издателем, принять, так сказать, его "форму", они плачут над цветком и тучкой, которые вовсе не нуждаются в хлебе насущном. Все остальные, то есть трудолюбивые искатели хлеба насущного, ничего кроме презрения у поэта не вызывают: 

 Ты будешь доволен собой и женой, 
 Своей конституцией куцей, 
 А вот у поэта — всемирный запой, 
 И мало ему конституций!  


 Интересно, как выглядит конституция с хвостом? Уж, конечно, она не похожа на синичку или воробья. Великий поэт, разумеется, приладит ей павлиний хвост, дабы начертать на нём бесконечные претензии недовольных поэтов. Правда, чтобы не вступать в пререкания с политиками и блюстителями, можно обойтись "всемирным запоем". Но в самом деле: конституция — единственная узда для расхлябанных бездельников, именуемых поэтами. Не стоило бы уделять столько внимания этой публике, но последняя строфа стихотворения "Поэты" уж больно откровенна и живописна: 

 Пускай я умру под забором, как пёс, 
 Пусть жизнь меня в землю втоптала, — 
 Я верю: то бог меня снегом занёс, 
 То вьюга меня целовала!  


 Кроме "бога" и сомнительных "поцелуев вьюги", всё правильно. Истинный поэт должен пьянствовать и сгинуть под забором, либо кончить как-то аналогично. Он должен знать, несмотря на слезы сердобольных дам и сожаления сентиментальных юношей: время поэзии безвозвратно ушло, поэзия — анахронизм, бездарное времяпровождение. Это надо принять мужественно, спокойно и помнить слова Шопенгауэра: "Выражать свой гнев или ненависть словами, либо игрой лица бесполезно, опасно, неумно, смешно, пошло".

Маяковский, констатируя неизбежный конец традиционной поэзии, призывал новых поэтов стать рабочими в своем ремесле, производственниками со своим инструментарием, активистами в борьбе угнетённых классов ("Как делать стихи"). В результате он успешно доказал закономерное превращение поэзии в демагогию. Не угадал он только одного: наступления новой буржуазии, которая, благодаря своей ловкости и равнодушной всеядности, поглотит и рабочий класс, и классовую теорию вообще.

 Мы более не имеем представления о языке. Для нас язык не более, чем знаковая система среди других. Слушая актеров-демагогов или профессиональных острословов, мы рукоплещем и хохочем. Но это фальшивая монета, пародия на эмоциональность, минутная попытка побега от бесконечной скуки.

 Жители острова Лапута давно поняли никчемность произносимых слов. Блуждая по острову с мешками за спиной, набитыми разнообразной кладью, они, встречая знакомого, вынимали какую-нибудь вещь, ожидая ответного показа. Один, к примеру, доставал туфли, другой — куртку. Подобные демонстрации длились иногда часами. Таковые свидания приводили зачастую к драке, но, как правило, "собеседники" расходились вполне довольные собой (Джонатан Свифт. "Путешествия Гулливера").

 Итак: никакой идеологии, окрашенной кровью, никаких вакханалий воображения, ведущих в гениальность и безумие, никаких религиозных споров. Буржуа заранее согласен с доводами каждого. Если надо признать талант пациента сумасшедшего дома, он это сделает с удовольствием. Почему бы и нет? При соответствующей изворотливости и всеядности он проживет с комфортом в любой ситуации.

 

Евгений Головин


(На главную страницу) (Стань другом НБ-Портала!) (Обсудить на форуме)

Rambler's Top100