[На главную страницу НБ-Портала] [О проекте] [НБ-идеология] [Фотоархив] [НБ-Арт] [Музыка]


РУССКИЙ ПИСАТЕЛЬ БУНИН И ВОСТОК

 

Из книги: Бабореко А. Бунин. Жизнеописание. – 2-е изд. – 2010.

 

   Бунин
Девятого апреля Бунин отправился в Турцию. «Он в первый раз целиком прочел Коран, который очаровал его, и ему хотелось непременно побывать в городе, завоеванном магометанами, полным исторических воспоминаний, сыгравшем такую роль в православной России, особенно в Московском царстве».

Двенадцатого вечером Бунин писал брату Юлию из Константинополя:

«Выехал из Одессы 9 апреля, в 4 чня, на пароходе «Нахимов», идущим Македонским рейсом, то есть через Афон. В Одессу мы приехали с Федоровым 9-го же утром… На пароход меня никто не провожал. Приехал я туда за 2 часа до отхода и не нашел никого из пассажиров первого класса. Сидел долго один, и было на душе не то что скучно, но тихо, одиноко. Волнения никакого не ощущал, но что-то все таки было новое… В первый раз куда-то плыву в неизвестные края… Часа в три приехал ксендз в сопровождении какого-то полячка, лет пятидесяти, кругленького буржуа-полячка, суетливого, чуть гоноровитого и т.д. Затем приехал большой плотный грек лет тридцати, красивый, европейски одетый, наконец, уже перед самым отходом. Жена русского консула в Витолии (близ Салоник), худая, угловатая, лет тридцати пяти, корчащая из себя даму высшего света. Я с ней тотчас же завел разговор и не заметил, как вышли в море. «Нахимов» - старый, низкий пароход, но зыби не было, и шли мы сперва очень мирно, верст по восемь в час. Капитан, огромный, добродушный зверь, кажется, албанец, откровенно сказал, что мы так и будем идти все время, чтобы не жечь даром уголь; зато не будем ночевать возле Босфора, а будем идти все время, всю ночь. Поместились мы все, пассажиры, в верхних каютах, каждый в отдельной. За обедом завязался общий разговор, причем жена консула говорила с ксендзом то по-русски, то по-итальянски, то по-французски и все время кривляясь а-ля высший свет невыносимо. И все шло хорошо… Медленно терялись из виду берега Одессы, лило вечерний свет солнце на немного меланхолическое море… Потом стемнело, зажгли лампы… Я выходил на рубку, смотрел на еле видный закат, на вечернюю звезду, но недолго: наверху было ветрено и продувало прохладой сильно. Часов в десять ксендз ушел с полячком спать, грек тоже, а я до двенадцати беседовал с дамой – о литературе, о политике, о том о сем… В двенадцать я лег спать, а утром солнечным, но свежим пошел на корму… поглядел на открытое море, на зеленоватые тяжелые волны, которые, раскатываясь все шире,  уже порядочно покачивают пароход. Добрался до каюты. (…)

 

13 апреля (воскресенье) 1903 г.

Вход в Босфор показался мне диковатым, но красивым. Гористые пустынные берега, зеленоватые, сухого тона, довольно резких очертаний. Во всем что-то новое глазу. Кое-где почти у воды маленькие крепости, с минаретами. Затем пошли селения, дачи. Когда пароход, следуя изгибам пролива, 2 раза повернул, было похоже на то,  что мы плывем по озерам. Похожее на Швейцарию… Подробно все расскажу при свидании, а пока буду краток. Босфор поразил меня красотой, Константинополь. Часов в десять мы стали на якорь, и я отправился с монахом и  греком Герасимом в Андреевское Подворье. В таможне два турка долго вертели в руках мои книги, не хотели пропустить. Дал 20 к. - пропустили. В Подворье занял большую комнату. Полежав, отправился на Галатскую башню».

Проводник Герасим «очень хорошо показал ему Константинополь, - пишет Вера Николаевна, - когда через четыре года я попала туда вместе с Иваном Алексеевичем, то была поражена его знанием этого сказочного города.

Кроме обычных мест, посещаемых туристами, Герасим водил его в частные дома, к гречанкам необыкновенной толщины, похожим на родственниц Цакни, любезно угостившим его вареньем со студеной водой, где-нибудь на Золотом Роге.

 Бунин  
Византия мало тронула в те дни Бунина, он не почувствовал ее, зато Ислам вошел глубоко в его душу…

Я считаю, что пребывание в, Константинополе в течение месяца было одним из самых важных благотворных и поэтических событий в его духовной жизни.

После женитьбы, после разрыва с женой, после беспорядочной жизни в столицах, Одессе и даже Ялте он, наконец, обрел душевный покой, мог, не отвлекаясь повседневными заботами, развлечениями, встречами, даже творческой работой, подумать о себе. Отдать себе отчет в том, как ему следует жить.

Он взял с собой книгу персидского поэта Саади «Тезкират», он всегда, когда отправлялся на Восток, возил ее с собой. Он высоко ценил этого поэта, мудреца и путешественника, «усладительного из писателей»…

Бунину было в эту весну всего 32 года»…

Путешествие длилось немногим более двух недель. Оно дало материал для рассказа «Тень Птицы».

Бунин много путешествовал по Востоку. Он писал впоследствии: «Я тринадцать раз был в Константинополе…»

О поездке в Константинополь Бунин писал Найденову 3 июня 1903 года:

«Я чрезвычайно доволен, что попал туда, жалею только, что пробыл там очень мало времени, и даю себе слово непременно побывать в Турции еще раз».

 

6 мая 1907 года: «В час дня от станции Raijak. Подъем». Далее – долиной, кругом горы. Станция Aiu Fijeh. «Поразительная гора над нею. Сады…

Тронулись. Теперь кругом горы даже страшные. Шумит зелено-мутная река. Мы едем – а она быстро бежит за нами.

Пошли сады, говорят – сейчас Дамаск.

Четыре часа. Дамаск.

Огромная долина среди гор, море садов и в них – весь желто (нрзб. одно сл.) город, бедный, пыльный, перерезанный серой, быстро бегущей, мутно-зеленоватой Барадой, скрывающейся возле вокзала под землю. Остановились в Hotel Orient. После чая на извозчике за город. Удивительный вид на Дамаск. Я довольно высоко поднимался на один из холмов, Видел низкое солнце и  Гермон, а на юге, по пути к Иерусалиму, три сопки (две рядом, третья – дальше) синих, синих. Возвращались вдоль реки – ее шум, свежесть, сады.

7 мая, 9 ч. утра. На минарете. Вся грандиозная долина и желто-кремовый город под нами. Вдали Гермон в снегу (на юго-западе). И опять стрижи – кружат, сверлят воздух. Город даже как бы светит этой мягкой глинистой желтизной, весь в плоских крышах, почти весь слитный. Безобразные длинные серые крыши галерей базара.

Потом ходили по этому базару. Дивный фон. Встретили похороны. Шор записал мотив погребальной песни, с которой шли за гробом…

В три часа поехали за город. Пустыни, глиняное кладбище.

Большая мечеть – смесь прекрасного и безобразного, нового.  Лучше всего, как всюду, дворы мечети. Зашли в гости к гиду.

На пароходе «Ян вынимает несколько книг, между ними Саади. Он рассказывает мне об этом «усладительнейшем из писателей и лучшем из последующих, шейхе Саади Ширазском». Жизнь его восхищает Яна». Готовясь к поездке, Бунин изучал Библию и Коран, читал книги: профессора А. Олесницкого «Святая земля» (Киев, том I, 1875; том II, 1878), книгу К. Тишендорфа «Terre-Sainte par Constantin Tischendorf», Paris, 1808 (ее переводила Вера Николаевна), книгу «History of Baalbek by Michel M. Alouf» (1905) и какую-то книгу французского ученого Масперо – возможно, это была «Древняя история народов Востока».

Пятнадцатого апреля прибыли в Константинополь. Вера Николаевна вспоминает:

«Пошли турецкие сады с темными кипарисами, белые минареты, облезлые черепицы крыш… Ян называет мне дворцы мимо которых мы проходим, сады, посольство, кладбище… Он знает Константинополь не хуже Москвы».

Остановились на Афонском подворье.

«Мы долго бродим вокруг мечетей по темным уличкам, мимо деревянных домов с выступами и решетчатыми окнами… потом попадаем на ухабистую площадь с тремя памятниками… Это знаменитый Византийский ипподром. Белеет сквозь сумрак султанская мечеть Ахмедиэ со своими минаретами. Вокруг ветхость и запустение, что необыкновенно идет к Стамбулу». В Константинополе пробыли два дня.

 

Бунин писал 23 ноября 1944 года Б.К. Зайцеву:

«Когда Бог даст нам свидеться, расскажу о пленных – их у нас было в гостях немало (еще при немцах). Некоторые в некоторых отношениях были настолько очаровательны, что мы каждый раз целовались с ними, как с родными, да они и сами говорили нам с Верой: «Папаша, мамаша, никогда вас не забудем. Вы нам родные!». А очаровательней все был один татарин – такое благородство во всем, такое высокое почтение к возрасту, к чести, к порядку, ко всему Божескому, - там Коран истинно вошел в плоть и кровь. А некоторые другие, при всем своем милом, все таки поражали: подумайте – о Христе, например, настолько смутное представление, что того и гляди (без всякого интереса) спросят: а кто, собственно, был этот Христос? Кое чего мы с Верой старались не касаться <…>

 


(На главную страницу) (Стань другом НБ-Портала!) (Обсудить на форуме)

Rambler's Top100